Клуб гениальных психопатов. Странности и причуды великих и знаменитых - Марк Ильич Котлярский

долга или потому что боится откровенного молчания. Это драматично острый психологический разлом, в котором один человек берет на себя роль шута. «Я – шут. Я – Арлекин. Я – просто смех».

Смех за границей здравомыслия

Чарли Чаплин: клоун, который выбрался из нищеты

Лондон. Конец XIX века. Полуголодная женщина – уличная певичка, мать двоих детей – сидит на ступенях общественного приюта. Спела ли она что-то необыкновенное? Нет. Зато родила гения – грустного клоуна в ботинках на два размера больше.

Чарльз Спенсер Чаплин-младший появился в нищете. Голос матери сломался – с ним сломалась и ее психика. Отец умер от алкоголизма. Мать поместили в психиатрическую больницу. Маленький Чарли оказался в приютах и на улице. Его детство – замерзшее одиночество и великие мечты.

Когда он стал кинозвездой, Америка посмотрела на экран и увидела: бродяга с тростью и смешными усиками, нелепый и обаятельный, воюющий с миром. Это был он – маленький Чаплин, выросший в большого клоуна с больной душой. «Я люблю ходить под дождем, потому что никто не видит, как я плачу», – говорил он. Котелок, усы и трость стали надежной броней от повышенной тревожности. В каждом движении – паника. В каждом взгляде – вина. В каждом падении – трагедия абсурда. Улыбка Чаплина – это мгновение до слезы.

Если говорить с точки зрения психолога, мы видим травму отвержения, одержимость контролем (Чаплин режиссировал сам себя, переснимал сцены по 100 раз), социальную паранойю (после эмиграции в Швейцарию – абсолютная изоляция от общества), сверхэмпатию (его герои всегда на стороне слабых, против системы), контрзависимость (частые разрывы, 4 жены, 8 детей, но дистанция даже с близкими), компенсирующий юмор (смех как форма защиты, отыгрывание боли через гротеск). Чаплин в зрелости страдал депрессивными эпизодами, обсессивными ритуалами, высоким уровнем экзистенциального отчуждения.

Психоаналитически Чаплин – это вечный сын, потерявший мать и нашедший сцену вместо груди. Его творчество – это акт публичного кормления недолюбленного «Я» через любовь зрителя. Он не шутил ради юмора. Он конструировал смех как спасательный круг для внутреннего младенца. Его герой – бродяга – инфантилизирован, сексуально нейтрален, эмоционально непристроен, но всегда сохраняет достоинство.

И даже после смерти Чарли Чаплина ему не было покоя. В 1978 году его гроб был похищен с кладбища фанатиками и шантажистами, и тело великого клоуна искали 76 дней. Этот случай стал почти символическим постскриптумом к судьбе человека, которого всю жизнь пытались выдернуть из покоя – из его внутренней тишины, из мира грусти за маской смеха. Но, возможно, именно в этом напряженном балансе и заключалась его миссия. Ведь как сказал сам Чарли Чаплин: «День, прожитый без улыбки, – потерянный день».

Робин Уильямс, который не хотел, но стал самым веселым человеком на свете

Если мы хотим понять глубину механизма «смех как самооборона», нам обязательно придется заглянуть в биографию Робина Уильямса, того, кто признан «самым веселым человеком на свете…» (по версии журнала Entertainment Weekly), что подчеркивает масштаб его популярности и выдающийся комедийный талант. Уильямс с ходу выдавал гениальные скетчи, переодевался, пародировал политиков, менял тембр голоса. Но он страдал лихорадкой по имени тревожное расстройство. Он панически боялся быть один. Страдал от депрессии, которая с годами изменила характер, нарушила сон, стирала границы между реальностью и воображением. К старости ему поставили диагноз дегенеративного мозга (болезнь Леви), однако в уходе за психикой он нуждался задолго до этого.

Робин развлекал всех – кроме себя. Он спасал других от молчания, но сам в нем утонул. Его шутки были словами человека, отчаянно просящего, чтобы его заметили. Робин Уильямс покончил жизнь самоубийством, повесившись в августе 2014 года.

Луи де Фюнес прославился как самый известный жандарм Франции

У Луи де Фюнеса был другой стиль, почти противоположный по скорости и форме. Его гипертрофированная мимика, дерганые движения, быстрая речь – это театральный способ контролировать абсурд. На самом деле он боялся утраты контроля больше всего на свете. Его дом был строг как монастырь, в котором нельзя было дышать не по расписанию. Он смеялся над хаосом – поскольку уничтожал его шуткой. Каждой своей ролью он пытался сказать: «Смешно, да, но не дай бог это случится взаправду». Невроз, фобии, одержимость порядком – это и была его внутренняя драма, завуалированная под жандарма, повара и страдающего мужа.

Ричард Прайор, клоун, выросший в публичном доме

И наконец, обратим внимание на фигуру Ричарда Прайора, американского гения стендапа, который превратил свое ужасное детство в публичную исповедь. Он рос в публичном доме, был жертвой насилия, наркотиков и дисфункциональной семьи. Но умел рассказывать об этом так смешно, что зал падал от хохота. Он поджег себя в приступе психоза, попал в реанимацию и даже это превратил в номер. Психика подобных людей словно заточена на то, чтобы любое унижение тут же превращать в зрелище – лишь бы оно не достигло уровня осознавания собственной боли.

Нам смешно, потому что иначе – с ума сойдем

Русская традиция смеха – не про развлечение. Она про выживание. В смехе здесь всегда прозвучит тоска, а за шуткой – затаенная боль. Русский клоун – человек, обнаженный до нервных окончаний. Сказать, что он страдает, – не сказать ничего. Он живет на границе между фарсом и трагедией, потому и смешон, что каждую минуту может рухнуть в полную тьму.

Русская культура клоуна не похожа на западную. У нас клоун – почти мифологическая фигура. Умный дурак. Священный шут. Паяц, заигравшийся с высшими трагедиями. Мученик, запретивший себе депрессию. Его задача – держать площадь. И он держит, пока не уронит себя.

Юрий Никулин – всенародный любимец, который прошел через войну

Юрий Никулин прошел сквозь войну, смертельные фронтовые эпизоды, физические лишения и трудный путь в цирке: стал главным клоуном советского времени не потому, что был самым смешным, а потому, что был самым немым внутри. Он не играл – он говорил тем единственным языком, который ему остался. Никулин – это архетип артиста, который знает: любое веселье – только временное укрытие от космической тишины. Он никогда не был балагуром. Он был беззвучным наблюдателем, который подавал реплику, когда ситуация достигала экзистенциального абсурда.

В книге воспоминаний Никулин писал, что смеяться над глупостью стал после того, как увидел, к чему может привести ее серьезное проявление. Он шутил так, будто спасает зрителя от кошмара, который помнит очень хорошо. Его фигура – это анекдот с глазами уставшего бойца. Что касается психологической структуры – спокойный, внутренне собранный человек с выраженной