Госпожа Смерть. История Марии Мандель, самой жестокой надзирательницы Аушвица - Сьюзен Эйшейд

шантажировать нашего переводчика: «Найдите моей дочери работу!» Если бы Рахвалова (заключенная) была жива, «она бы точно нашла работу для моей дочери!».

Когда Ханна спросила Ядю о ее детях, та ответила, что они с мужем не рассказывали им о своем пребывании в Монтелюпихе. Ядя подчеркнула, что их дети «воспитываются в религиозном духе».

Яде было двадцать лет, когда она работала охранником в Монтелюпихе, и она сохранила яркие воспоминания о Марии Мандель. С самого начала Ядя громко заявила:

– Что бы ни говорили о том, что Мандель делала в Аушвице, она была очень воспитанной женщиной! Я ей нравилась. Она говорила мне, что я заслуживаю носить форму!

Ядя вспоминала Марию как «очень симпатичную».

– Очень красивая! Очень милая. Очень добрая. Она всегда улыбалась и была добра ко мне. Она не была подавленной. Обычная. Она улыбалась.

Ядя никогда не слышала, чтобы Мария использовала ненормативную лексику, и назвала ее «очень культурной!»

– Она была очень тихой, сидела, как церковная мышь. Не глупый человек. Она была чистой… Я ей так нравилась! Я всегда улыбалась ей, а она мне.

Будущий муж пани Яди, высокопоставленный надзиратель, разговаривал с Мандель в ее камере по-немецки. Ядя подчеркнула, что им не разрешалось поднимать на заключенных руку, хотя она помнит, как другие политзаключенные в Монтелюпихе говорили: «Впустите нас, и мы убьем эту шлюху, эту тварь!» Ядя подчеркнула, что на Марию в тюрьме никогда не нападали: «Мы слишком боялись пускать кого-либо в ее камеру»5.

Ядя утверждает, что в конце концов она потеряла работу, потому что «слишком мило себя вела» с заключенными.

Рассказав это, Ядя ушла. Проводив ее, мы задумались о былых временах, о местах, где женщины, подобные ей, обладали властью. Очевидно, Ханне потребовалось огромное мужество, чтобы принять в своем доме бывшую тюремщицу. Моя переводчица Лидия нежно обняла ее на прощание, и мы ушли.

Глава 73

Всегда полна идей

Мария всегда была полна идей и всегда находила, чем нам заняться или о чем поговорить, чтобы мы не делали одно и то же и не сходили с ума.

Маргит Бурда1

В се заключенные в Монтелюпихе искали способы скрасить свое пребывание в тюрьме. Власти предоставляли заключенным определенные послабления, в том числе ежедневную десятиминутную прогулку во дворе, но этого было недостаточно, чтобы заглушить стресс и скуку.

Мария, которой после побега Лангефельд не разрешили выходить на работу, страдала от замкнутости и однообразия своих дней. Однажды, оглядев камеру, она сказала Маргит: «Знаешь что? Сейчас мы наведем в камере порядок! Я не могу этого выносить – сидеть и стоять без дела целый день!»2

Позже Маргит рассказывала, что это были деревянные полы и их можно было чистить ложками.

– Поэтому полы мы чистили ложками и водой. Пол был ослепительно-белым. А потом эту камеру показали всем, потому что она была такой чистой! Все в то время повторялось по три раза. Так что они говорили Sauber, sauber, sauber! («Чисто, чисто, чисто!»)3.

С Маргит Мария размышляла обо всем, что наполняло ее жизнь смыслом, в том числе рассказывая ей и о музыке. Мария часто восхищалась Моцартом, церковной и народной музыкой, а однажды упомянула о женском оркестре, который основала в Биркенау.

Они часто притворялись, что «готовят» в своей камере: «Мария любила готовить!» Планируя воображаемые трапезы, Маргит и Мария всегда составляли воскресное меню.

– В наших мыслях и воображении. Затем мы ели капустный суп. Когда по воскресеньям мы вместе готовили, мы были одной семьей. Между бедными и богатыми были различия, тем не менее мы готовили4.

Маргит вспоминает, что Мария любила «есть» венский шницель с картофелем и огуречным салатом, а ее любимым блюдом был Kaiserschmarrn – сладкое блюдо из рубленых блинчиков. Шестьдесят лет спустя Kaiserschmarrn можно заказать в австрийском Gasthof (гостевом доме). Его посыпают сахарной пудрой и консервированными фруктами, он очень сытный, очень жирный и очень вкусный.

В 2005 году нам выпала честь полистать «Поваренную книгу Анни Мандель», передававшуюся из поколения в поколение. Легко представить, как семья Мандель лакомилась этими блюдами, приготовленными из простых ингредиентов, которые можно было легко найти на ферме или вырастить. Поражаешься изобретательности кулинаров до эпохи искусственно созданных химикатов. Например, если женщина хотела сделать зеленую глазурь, то просто подкрашивала сахарную смесь соком шпината. Для красной глазури использовали свеклу. Рецепт шницеля семьи Мандель по-прежнему звучит заманчиво, предписывая повару обмакнуть толстые свиные котлеты в соль, яйцо и панировочные сухари и запечь до «красивого желтого цвета»5.

Помимо воображаемых блюд, Мария говорила с Маргит о своем желании иметь детей. Вместе они часто с тоской обсуждали, что если бы они были свободны, то наверняка имели бы мужа и детей. Маргит с грустью отмечала, что «в нормальные времена Мария была бы хорошей женой и матерью»6.

– Самым страшным звуком для нас было шуршание ключей, когда надзиратели проходили мимо камер. Когда камеру закрывали на ночь. Это не означало ничего хорошего7.

Глава 74

Личные встречи

Мы были так рады, когда у нас было чем себя занять!

Маргит Бурда, из письма Францу Манделю, 1948 год1

В конце концов по прошествии нескольких месяцев руководство ослабило контроль, и Марии снова дали работу. Некоторое время она шила в портняжной мастерской, а затем поочередно выполняла различные работы по уборке. Хотя дело было грязным и муторным, оно приносило некоторое облегчение и помогала скоротать время.

Часто, когда Мария занималась каким-то делом, к ней обращались другие заключенные, побывавшие в лагерях. Ханна Высоцкая вспоминает, что бывшая заключенная Аушвица Станислава Рахвалова «кричала, ужасно кричала, когда сталкивалась с Мандель в коридорах. Она ей все высказала!»2.

Данута Войнар-Гурецкая, которая сидела в одной камере с Рахваловой, вспоминает другой случай. Рахвалова пришла в камеру и сказала, что видела, как Мандель моет пол на втором этаже.

Перед ней ведро с водой, мокрая тряпка в руках, по колено в грязной воде. Какая прекрасная картина, какой восторг у меня на сердце! Начальница женского лагеря в Аушвице! По крайней мере, я высказала ей все, что думала о ней все это время:

– Ах ты, эсэсовская шлюха! Как же приятно видеть тебя тут, на коленях, вытирающую грязь с пола. Больше, чем ты заслуживаешь, надменная герцогиня Аушвица!3

Через несколько дней Дануту вызвали на «задание». Кунда, старшая надзирательница, выбрала ее, потому что Данута говорила по-немецки.

– Следуйте за мной. У меня есть