Биосоциальная проблема и становление глобальной психологии - Ирина Анатольевна Мироненко

в чем-то идет вразрез с религиозными представлениями. Можно ли рассчитывать, что такого рода представления позволят интегрировать накопленную информацию? Более того, попытки вступить в прямой диалог с приверженцами религиозного мировоззрения и предлагать им какие-либо гипотезы и теории имели бы для психологии самые тяжелые и разрушительные последствия. Любые попытки утверждать что-либо о душе с позиций современной мировой психологической науки были бы с гневом отвергнуты религиозными мыслителями. Потому что душа не относится к явлениям объективно существующего реального мира, объяснить который призвана наука в единстве ее естественно-научных, точных и гуманитарных разветвлений. То, что люди называют душой, не доступно научному исследованию, а придумывать что-то новое и называть это душой в каком-то новом, «научном» понимании – не принесет ничего, кроме вреда и раздора.

Призыв избрать душу в качестве предмета психологической науки, на мой взгляд, стоит в одном ряду с известной концепцией «интегративной психологии» (К. Уибер, В. В. Козлов), в рамках которой утверждается «идея признания общего истока и глубинного единства всех представлений о психическом, включая не только психологические школы, но и мировые религии, различные духовные традиции, философские и психотерапевтические, эзотерические и профанические» (Козлов, 2004, с. 206). В обоих случаях мы видим устремление людей науки к стиранию границ между психологической наукой и другими способами психологического познания, такими как искусство, религия, здравый смысл и иные. Это нередкое сегодня явление основывается на сомнениях относительно того, должна и может ли психология быть наукой в полном смысле слова. В качестве аргументов отрицательного ответа часто ссылаются на то, что психология не может соответствовать строгим критериям проверяемости, детерминизма, кумулятивности и др., которые предъявляются к подлинно научному знанию. Однако ни одна из наук не может считаться совершенной, в любой науке существуют противоречия, недоказанные гипотезы и т. п. В такой безусловно научной области знания, как физика, мирно сосуществуют классическая механика Ньютона и фактически ее отменяющая теория относительности. Каждая находит применение там, где она наиболее эффективна.

Критерии «научности» определяют направления развития теорий, правила, по которым они создаются и принимаются научным сообществом и гарантируют само существование науки как специфической формы познания, а не совершенство, непротиворечивость и абсолютную истинность продукта науки – научного знания, которые никогда не могут быть достигнуты. Что касается постмодернистских тенденций в развитии психологии, либерализации в современной науке критериев научности знания, в моем представлении, под этим следует понимать не отмену правил, а их усложнение, переход к представлению законов психологии в терминах многомерных, многосвязных и нелинейных теоретических моделей. Постмодернистская психологическая наука остается наукой, и она ничуть не ближе к мифологии, чем классическая, подобно тому как теория относительности не более мифологична, чем классическая механика.

Современная психология сложилась как наука мультипара-дигмальная. С самым глубоким уважением относясь к концепции коммуникативной парадигмы развития психологии, предлагаемой В.А. Мазиловым, в контексте которой, как предполагается, будут развиваться научившиеся понимать друг друга различные психологические школы, я не могу согласиться с предложением включить в процесс коммуникации на равных правах и вненаучные формы познания. «Проблема состоит в том, чтобы обеспечить возможности „рационального анализа” и „объективного контроля”, если, конечно, мы хотим, чтобы психология оставалась наукой» (Мазилов, 2004, с. 209). Возможен ли рациональный анализ и объективный контроль в отношении «мировых религий, различных духовных традиций, философских и психотерапевтических, эзотерических и профанических»? Можно ли применить в научном исследовании «идею непротиворечивости» как принцип жизни и мышления научного сообщества, сформулированную, например, так: «Мы должны стремиться к объединению и жить в духе непротиворечивости» (Козлов, 2004, с. 206)?

Путь к пониманию и определению предмета психологии на новом этапе ее развития лежит, на мой взгляд, через осознание очевидного.

«Специфический круг явлений, которые изучает психология, выделяется отчетливо и ясно – это наши восприятия, мысли, чувства, наши стремления, намерения, желания и т. п. – все то, что составляет внутреннее содержание нашей жизни и что в качестве переживания как будто непосредственно нам дано» (Рубинштейн, 2009, с. 10), – писал С. Л. Рубинштейн.

Вряд ли кто-либо из коллег будет возражать против такого определения, всем хорошо известного, однако то, что споры о предмете не утихают, свидетельствует о том, что данное определение не представляется достаточным. Почему?

Л. М. Веккер уже в 1970-е годы придавал проблеме предмета огромное, основополагающее значение для развития психологии, однако рассматривал он эту проблему существенно по-иному, чем она ставится в большинстве современных работ. Л. М. Веккер обсуждал не формулировку, а содержание, сущность предмета психологии. Его интересовал сам процесс обретения и осознания психологией своего предмета: «Существует глубокая и все более отчетливо раскрывающаяся аналогия между фазами становления отдельных актов индивидуального человеческого познания (восприятия или мысли) и ступенями исторического развития научных понятий. Из экспериментальной психологии восприятия хорошо известно, что процесс формирования образа начинается с различения и далее идет через опознание к полному и адекватному восприятию данного объекта <…> Аналогичным образом <…> историческое становление научных понятий начинается именно с их различения. Так, формирование и развитие понятия психического явления или процесса естественно начинается с различения психического и непсихического, т. е. с противопоставления сферы психических явлений всему многообразию остальной реальности, которая в эту сферу не включается. Такое первичное различение по самому своему смыслу покоится на выделении исходной совокупности отличительных признаков, общих для всех процессов, относящихся к категории психических.» (Веккер, 1974, с. 9—10). Л. М. Веккер справедливо полагал, что научное познание начинается с выделения эмпирических, феноменологических характеристик предмета (будем называть это определением вида А. За этим следует собственно научный анализ, итогом которого становится возвращение к предмету на новом витке: создание теоретической модели предмета, которая должна позволить объяснить его известные свойства и прогнозировать ранее не выявленные (определение вида Б).

Если обратиться к определению предмета психологии как мира душевных (психических) явлений, непосредственно переживаемой нами психической реальности, становится очевидным, что это определение феноменологическое (вида А). Споры же идут по поводу применимости в современной науке тех или иных определений теоретических моделей (вида Б). Таким определением было классическое для советской науки определение психики: психика – системное свойство высокоорганизованной материи, являющееся особой формой активного отражения субъектом объективной реальности. Такого рода определение предлагает Н.И. Чуприкова: «.психология занимается воссозданием (воспроизведением, реконструкцией, построением моделей) содержания, структуры, динамики и закономерностей отражательной и регулирующей поведение деятельности мозга на основе детального изучения ее внешних поведенческих проявлений в известных и контролируемых обстоятельствах» (Чуприкова, 2004, с. 104).

Предложенная Н. И. Чуприковой теоретическая модель целостной функциональной системы психического отражения и регуляции поведения и деятельности (Чуприкова, 2004, 2006, 2009) вызывает интерес профессионального сообщества и служит предметом дискуссий. Признавая разрабатываемый Н. И. Чуприковой подход чрезвычайно полезным и обогащающим психологическую