Сатурналии - Феодосий Макробий

И вздоха цветик свежего

Я с тропки рву открывшейся.

С раной, с болью душенька

Бег свой в рот направила,

И в глотку – двери выхода,

И разом в губы мальчика —

Путь перехода ровненький,

Чтобы выпорхнуть, несется.

И если вдруг бы длительным

Поцелуй бы получился,

То в жаре страсти огненной

Чрез зубы вышла б душечка,

И делу быть тут дивному:

Я бы мертвым сделался,

Чтобы выжить в мальчике вновь)38.

Глава 3

(1) Но я удивляюсь, что все вы умолчали о шутках Цицерона, в которых он был самым толковым, как и во всем [прочем]. И если [вам] угодно, [то] я так сообщу об остротах Цицерона, какие [мне] доставит память, как служитель храма возвещает ответы своего божества». Затем, когда все настроились слушать, он начал так: (2) «Когда Марк Цицерон обедал у Дамасиппа, и тот сказал, выставив посредственное вино: “Пейте это фалернское39. Ему сорок лет”, — он ответил: “Для [своего] возраста оно хорошо сохранилось”40. (3) А также он [тотчас] спросил, так как увидел своего зятя Лентула, человека малого роста, опоясанного длинным мечом: “Кто [же это] привязал моего зятя к мечу?” (4) И для брата, Квинта Цицерона, он не поскупился в отношении похожей колкости. Когда он увидел в той провинции, которой тот управлял, огромных размеров – а сам Квинт был малого роста – его изображение со щитом, нарисованное согласно обыкновению по грудь, сказал: “Половина моего брата больше, чем он весь [целиком]”.

(5) В консульство Ватиния, которое он исполнял [всего] несколько дней, повсюду распространялась замечательная по непринужденности шутка Цицерона. “Великое чудо, – сказал он, – произошло в год [избрания] Ватиния, потому что при этом консуле не было ни зимы, ни весны, ни лета, ни осени”. Затем он ответил Ватинию, вопрошающему, отчего он затруднился прийти к нему, недомогающему, домой: “Я хотел прийти в твое консульство, да ночь мне помешала”41. С другой стороны, казалось, что Цицерон мстит ему, так как он помнил, что ответил ему Ватиний, когда он хвастался [тем], что был возвращен из ссылки на плечах государства: “Так с чего [же] бы ты [тогда] корячился?42”

(6) Тот же Каниний Ребил, который был консулом [только] один день, как уже сообщил [о том] Сервий43, когда взошел на ростры, он равным образом [и] вступил в почетную должность консула, и сложил [ее]. Поэтому Цицерон воскликнул, радуясь всякому случаю для удачной шутки: “[Исключительно] λογοθεώρητος (умозримым) является [наш] консул Каниний”. И затем [еще добавил]: “Ребил достиг [единственно] того, чтобы [о нем] спрашивали, вместе с какими консулами он был консулом”. Кроме того, он не преминул сказать: “Каниний у нас – [единственно] бодрствующий консул: он в свое консульство [ни одного] сна не увидел”44.

(7) Шуток Цицерона не терпел Помпей, [о котором] распространялась эта [вот] его острота: “Право, кого мне избегать, я знаю; за кем следовать, не знаю”. Когда он прибыл к Помпею, то ответил тем, кто говорил, что он поздно пришел: “Ничуть не поздно я прибыл, ибо не вижу здесь ничего, находящегося в готовности”. (8) Затем он ответил Помпею, спрашивающему, где был его зять Долабелла: “[Он был] вместе с твоим тестем”45. И, так как Помпей наградил перебежчика-[галла] римским гражданством, он воскликнул: “О прекраснодушный человек! Он обещает галлам чужое гражданство, [а] нам не может вернуть наше”. Поэтому кажется оправданным ответ Помпея: “Я желаю перехода Цицерона к врагам, чтобы он нас боялся”46.

(9) Так и на Цезаря [словно бы] скалила свои зубы язвительность Цицерона. Ведь спрошенный впервые после победы Цезаря, почему он ошибся в выборе [сильной] партии, ответил: “Меня обмануло ношение [тоги]”, — подшутив над Цезарем47, который так окутывался тогой, что ходил как бы обессилевший, волоча [ее] край, так что [еще] Сулла, будто провидец, сказал Помпею: “Берегись этого мальчика, плохо накинувшего [тогу]48”.

(10) Далее, когда Лаберий49, удостоившись от Цезаря в конце игр золотого кольца, проследовал для просмотра [представления] на пустую скамью в четырнадцати [всаднических50 рядах]51, в то время как [каждый] римский всадник был унижен и прямо-[таки] оскорблен, Цицерон обратился к проходящему и ищущему места Лаберию: “Я бы тебя посадил, если бы не сидел в тесноте”, — одновременно и ему изъявляя презрение, и [вместе с тем] подшутив над новым сенатом, численность которого Цезарь умножил сверх дозволенного. Но не безнаказанно [он пошутил], ибо Лаберий ответил: “Удивительно, если даже ты, имеющий обыкновение сидеть на двух стульях, сидишь в тесноте”52, — упрекнув Цицерона в легкомыслии53, из-за которого наилучший гражданин [Рима] незаслуженно имел дурную славу.

(11) Также в другой раз Цицерон открыто осмеял легкомыслие Цезаря при выборе в сенат. Ведь, когда гость [Цицерона] Публий Маллий упрашивал его, после того как многие [из присутствующих] удалились, чтобы он устроил его пасынку звание декуриона54, тот сказал: “В Риме, если ты хочешь, он будет [его] иметь; в Помпеях [это] нелегко устроить”. (12) И эта [вот] его колкость не осталась втайне. Как-то [его] поприветствовал некий Андрон, житель Лаодикеи. Когда он расспросил [его] и разузнал о причине прибытия, – а тот ответил, что он прибыл послом к Цезарю по вопросу об освобождении [своего] отечества, – так выразился о всенародном рабстве: ἐὰν ἐπιτύχῃς καὶ περὶ ἡµῶν πρέσβευσον (“Если ты преуспел [в этом, то] и от нас будь послом”). (13) В нем бурлила исходящая шутками и [вместе с тем какая-то] мрачная язвительность, как это явствует из письма к Гаю Кассию, ненавистнику диктатора: “Я хотел бы, чтобы ты пригласил меня на обед в мартовские иды55; не было бы никаких остатков. Теперь ваши остатки мучат меня”56. Цицерон также весьма забавно подтрунивал над [своим] зятем Писоном и Марком Лепидом».

(14) Когда Симмах еще говорил и, как казалось, многое [еще] намеревался сказать, Авиен встревая, как это обыкновенно бывает в застольных разговорах, сказал: «И Август Цезарь в колкостях этого рода [был] не менее силен, чем кто-либо, и, возможно, чем Туллий. И, если вы пожелаете, я готов поведать что-нибудь из того, что сохранила память». (15) И [тут] Гор [говорит]: «Брось, Авиен, пусть Симмах доскажет остроты Цицерона о тех, кого он уже назвал по имени, и [тогда] более уместно последует [то], что ты хочешь сообщить об Августе».

(16) После того как Авиен замолчал, Симмах [продолжил]: «Цицерон, я говорю, так как его зять Писон имел мягкую походку, а дочь – стремительную, сказал дочери: “Ходи, как мужчина”57. И так как