Русская литература для всех. От Толстого до Бродского - Игорь Николаевич Сухих

струны грохотом железа и опустит над русским прошлым свой занавес.

«С лязгом, скрипом, визгом опускается над Русскою Историею железный занавес.

– Представление окончилось. Публика встала.

– Пора одевать шубы и возвращаться домой.

Оглянулись.

Но ни шуб, ни домов не оказалось».

(В. В. Розанов. «Апокалипсис нашего времени»).

Еще через полвека поэт Ю. Д. Левитанский (1922–1996) напишет стихотворение «Элегия» (1964), в котором взглянет на чеховскую фабулу глазами человека с трагическим опытом нового века. Главным героем элегии останется, как и у Чехова, сад, но на первый план выйдут внесценические дровосеки, а весь пейзаж окрасится в красный – кровавый – цвет.

Тихо. Сумерки. Бабье лето.

Четкий,

                частый,

                           щемящий звук —

будто дерево рубят где-то.

Я засыпаю под этот звук.

Сон происходит в минувшем веке.

Звук этот слышится век назад.

Ходят веселые дровосеки,

рубят,

                  рубят

                                  вишневый сад.

У них особые на то виды.

Им смешны витающие в облаках.

Они аккуратны.

                                 Они деловиты.

У них подковки на сапогах.

Они идут, приминая травы.

Они топорами облечены.

Я знаю – они, дровосеки, правы.

Эти деревья обречены.

Но птица вскрикнула,

                          ветка хрустнула,

и в медленном угасанье дня

что-то вдруг нестерпимо грустное,

как дождь, пронизывает меня.

Ну, полно, мне-то что быть в обиде!

Я посторонний. Я ни при чем.

Рубите вишневый сад!

                                   Рубите!

Он исторически обречен.

Вздор – сантименты! Они тут лишни.

А ну, еще разик! Еще разок!

…И снова снятся мне

                                вишни, вишни,

красный-красный вишневый сок.

Один французский критик утверждал, что чеховский комплекс сада определил собой XX век. Содержание человеческой жизни, кажется, не изменилось и в новом веке.

Итоги века: Блок и Ахматова

Поэтические размышления о XIX веке начинали Баратынский и Пушкин.

«Век шествует своим путем железным…» – «Что в мой жестокий век восславил я свободу…».

Подвели итоги еще два замечательных поэта.

Александр Блок в поэме «Возмездие» (1911) напоминает, сводит воедино мотивы, не раз звучавшие в русской литературе.

Век девятнадцатый, железный.

Воистину жестокий век!

Тобою в мрак ночной, беззвездный

Беспечный брошен человек!

В ночь умозрительных понятий,

Матерьялистских малых дел,

Бессильных жалоб и проклятий

Бескровных душ и слабых тел!

С тобой пришли чуме на смену

Нейрастения, скука, сплин,

Век расшибанья лбов о стену,

Экономических доктрин,

Конгрессов, банков, федераций,

Застольных спичей, красных слов.

Век акций, рент и облигаций,

И мало действенных умов,

И дарований половинных

(Так справедливей – пополам!),

Век не салонов, а гостиных,

Не Рекамье, – а просто дам…

Век буржуазного богатства

(Растущего незримо зла!).

Под знаком равенства и братства

Здесь зрели темные дела…

А человек? – Он жил безвольно:

Не он – машины, города,

«Жизнь» так бескровно и безбольно

Пытала дух, как никогда.

У Блока мы встречаем и пушкинское определение жестокий, и эпитет Баратынского железный, и намеки на социальные теории (матерьялистских малых дел; экономических доктрин), и многие реалии «промышленного века» (конгрессов, банков, федераций; век акций, рент и облигаций), и напоминание о просветительских идеалах равенства и братства, и – главное – чувство трагизма, катастрофы, связанное с утратой прежних идеалов (Тобою в мрак ночной, беззвездный / Беспечный брошен человек! 〈…〉 / С тобой пришли чуме на смену / Нейрастения, скука, сплин…).

Таким же предчувствием катастрофы проникнута «Поэма без героя» (1940–1964) А. А. Ахматовой, в которой – уже из глубины следующего века – многочисленные реминисценции (цитатные напоминания) из Пушкина, Гоголя, Достоевского, того же Блока создают образ рубежа, границы, конца эпохи и предчувствия новой.

Были Святки кострами согреты,

   И валились с мостов кареты,

      И весь траурный город плыл

По неведомому назначенью,

   По Неве иль против теченья, —

      Только прочь от своих могил.

На Галерной чернела арка,

   В Летнем тонко пела флюгарка,

      И серебряный месяц ярко

         Над серебряным веком стыл.

Оттого, что по всем дорогам,

   Оттого, что ко всем порогам

      Приближалась медленно тень,

Ветер рвал со стены афиши,

   Дым плясал вприсядку на крыше

      И кладбищем пахла сирень.

И царицей Авдотьей заклятый,

   Достоевский и бесноватый,

      Город в свой уходил туман.

И выглядывал вновь из мрака

   Старый питерщик и гуляка,

      Как пред казнью бил барабан…

И всегда в темноте морозной,

   Предвоенной, блудной и грозной,

      Жил какой-то будущий гул,

Но тогда он был слышен глуше,

   Он почти не тревожил души

      И в сугробах невских тонул.

Словно в зеркале страшной ночи

   И беснуется и не хочет

      Узнавать себя человек,

А по набережной легендарной

   Приближался не календарный —

      Настоящий Двадцатый Век.

Определение Ахматовой стало классическим. Границу между веками обычно проводят в этом «некалендарном» месте.

Парадокс, однако, в том, что железный, жестокий век русской истории породил золотой и серебряный века русской поэзии и замечательную прозаическую эпоху, лежащую между ними.

Люди XIX века беспрерывно пытались разгадать свой век, свое место на бесконечной дороге истории, на каждом повороте дороги оглядывались на пройденный путь и напряженно всматривались в будущее. Они отчаивались и доверяли своему времени. А литература, только что открытый реализм, была для них посохом, фонарем, биноклем, способом познания и самопознания.

«Мне кажется, что теперь воздвигается огромное здание чисто русской поэзии, страшные граниты положены в фундамент, и те же самые зодчие выведут и стены, и купол, на славу векам, да покланяются потомки, и да имут место, где возносить умиленные молитвы свои. Как прекрасен удел ваш, Великие Зодчие!» – предсказывал Гоголь в письме В. А. Жуковскому (10 сентября 1831 г.).

Это здание было построено исторически мгновенно. Уже литераторы Серебряного века воспринимали литературу XIX века