Субботние беседы. Истории о людях, которые делают жизнь интереснее - Майя Гельфанд

Для безе:

– 100 гр. сахара

– 50 гр. белка

– ½ ч.л. лимонной кислоты

Способ приготовления:

Взбить белки, аккуратно добавляя сахар и лимонную кислоту.

На пекарской бумаге нарисовать окружность требуемого диаметра. При помощи кондитерского мешка выложить взбитые белки по окружности. Запекать в духовке при температуре 100 градусов в течение двух часов.

Для крема:

– 100 гр. крем-чиз

– 200 мл. жирных сливок

– 50 гр. сахара

– 10 гр. ванильного сахара

Способ приготовления:

Растереть крем-чиз с сахаром. Добавить сливки и взбить до получения стойких пиков.

Способ формирования пирожного:

Отделить безе от бумаги. Поместить внутрь крем при помощи кондитерского мешка. Украсить по желанию фруктами, ягодами, шоколадной стружкой, орехами.

Юлий Ким. История Советского Союза в одной отдельно взятой биографии

Если бывают легендарные люди, то это – он. Сын переводчика с корейского языка и школьной учительницы, он испытал на себе все прелести коммунистической «дружбы народов», сумел ухватить атмосферу свободы шестидесятых и выразить ее в песнях, которые стали по-настоящему народными. Бард, поэт, сценарист и драматург Юлий Ким – о своем детстве, о диссидентстве и о том, что он не успел сделать в жизни, – в нашей субботней беседе.

– Юлий Черсанович, это правда, что любовь к сочинительству вам привила мама, которая присылала из зоны самодельные книжки?

– Это чистая правда. Мама моя сочиняла стихи очень давно, еще с конца двадцатых, когда она преподавала в школе русский язык и литературу. Я, в какой-то степени, пошел по ее стопам, потому что тоже закончил педагогический институт. Она, конечно, привила мне любовь к литературе и неистребимую тягу рифмовать. Она очень много сочиняла для школьных нужд, и позже я тоже начал сочинять для стенной газеты, для школьных праздников. Одно стихотворение даже послал в «Пионерскую правду», после чего получил вежливый отказ. Это меня не остановило, и я даже писал сочинения по литературе в стихах. А в институте я уже начал сочинять песни.

– Вы же маму увидели в первый раз, когда вам было десять лет.

– Да. Я прекрасно помню тот день, когда мама вернулась из зоны. Мы с сестрой побежали ее встречать, и перед нами стояла совершенно незнакомая женщина. А перед ней – дети, которые ее не помнили. Нам пришлось выстраивать отношения заново. Она была арестована в 38-м году вслед за отцом, который в том же году был расстрелян, как японский шпион. Мой отец, Ким Чер Сан принадлежал обширной корейской диаспоре в Москве и занимался переводами с корейского на русский и обратно при редакции «Иностранный рабочий», которая потом стала называться «Иностранная литература». Мама получила свой пятилетний срок, как «член семьи изменника родины». Мы с сестрой писали ей письма на зону, а она на их основе сочиняла стихи. Вместе с соседкой по нарам, которая была художником-иллюстратором, они мастерили самодельные книжки. Мы с сестрой, конечно, зачитывали эти книжки до дыр.

– Вы знали, что мама находится в лагере?

– Мы считали, что она в командировке. А что касается отца – нам сказали, что он скончался от болезни. Подробности мы узнали намного позже. А копии этих книжек теперь хранятся в Музее жертв политических репрессий в Москве.

– Вы росли с бабушкой?

– Да. Родственники со стороны мамы – это старое русское духовенство, настоящие люди из народа, привыкшие жить на земле. Мама была красавицей с длинной русой косой, которую она сохранила до конца своих дней. Я помню такой случай, когда бабушка решила послать мамины стихи в «Пионерскую правду» без указания, конечно, того, где находится автор. Нам пришел очень трогательный ответ, что «стихи прекрасные и чувствуется связь матери с ее детьми». А связь эта происходила за десятки тысяч километров!

– А с корейской родней у вас никакого общения не было?

– Корейская родня возникла, когда уже началась реабилитация. Их насильно депортировали в Среднюю Азию, вместе с другими дальневосточными корейцами. Там они вскоре преуспели, занялись сельским хозяйством и вполне неплохо себя чувствовали. А когда, спустя годы, появилась возможность вернуться, немногие из них согласились оставить насиженные места. В отличие, например, от крымских татар, которые рвались обратно в Крым. С корейскими родственниками мы стали переписываться еще с конца войны, но не могу сказать, что у нас сложились какие-то близкие отношения. У них была своя жизнь, у нас – своя. Так что корейская культура прошла мимо меня.

– А как получилось, что мальчик с такой непростой биографией попал в самый центр московской творческой тусовки?

– А это произошло очень просто. Я закончил школу в 54-м году. До этого нам с мамой не разрешали селиться в Москве, и мы скитались по Советскому Союзу. Когда Сталин умер, стало значительно легче, и на анкету уже почти никто не смотрел. Поэтому я поехал в Москву поступать в институт. Сначала присматривался к журналистике, но, увидев, какие там требования и какие там люди учатся, решил, что мне, мальчику из провинции, там ничего не светит. Поэтому я пошел на педагогический. Тем более, что от мамы-учительницы я многому научился. И мне страшно повезло. Потому что со мной учился Юрий Визбор, он был на год старше. Я с ним общался, а через него познакомился с теми людьми, которых потом назвали «поколение шестидесятников». Среди них – Петр Фоменко, ставший потом великим театральным режиссером.

– И он тоже учился на педагогическом факультете?

– Да. А режиссером стал намного позже.

– Он вас ввел в круг московской богемы?

– Да, а в круг московской творческой интеллигенции я попал благодаря моему другу, прозаику Юрию Ковалю. Он привел меня в мастерскую художников. А там всегда были застолья, песни под гитару, бесконечный праздник молодости и творчества. Я тогда впервые начал бренчать на гитаре, до этого, в моем детстве, считалось, что гитара – это мещанский инструмент. И вот туда зашел режиссер Теодор Вульфович, которому требовались барды для эпизода в его фильме. И так получилось, что мы попались ему на глаза. И тогда я впервые получил заказ написать песню специально для этого фильма. Она называется «Фантастика-романтика», моя первая песня для кино.

– А есть разница между тем, когда вы пишете на заказ и тогда, когда вы пишете для себя?

– Почти нет. Часто у меня бывали лирические высказывания в песнях, которые были написаны по заказу. Хотя, с другой стороны, когда пишешь песню к определенному сценарию, то нужно проникнуться атмосферой, личностью героя, перевоплощением.

– Вы знаете, мои дети, родившиеся в Израиле, очень любят ваши песни. Особенно из фильма «12 стульев». Когда я им сказала, что иду на встречу с их автором, они просто не поверили. Им казалось, что эти песни были всегда, их нельзя просто взять и сочинить.

– Мне это, конечно, очень приятно. Да, у меня были удачи, и их оказалось немало.

– А как вам работалось с Захаровым, Мироновым, Гладковым?

– Прекрасно, очень легко. Гладков, как правило, шел за мной, то есть я обычно писал текст, а он на него сочинял музыку. С Дашкевичем было по-разному, иногда он придумывал сначала музыку, а я подгонял текст. Но, как правило, конфликтов не случалось. Работалось очень хорошо.

– А как это происходит? На вас сходит озарение? Или вы садитесь за письменный стол и начинаете долго и мучительно сочинять?

– Вы все уже описали. Обычно мне дают сценарий, режиссер объясняет, чего бы он от меня хотел. И я начинаю работать. Иногда песни возникают спонтанно, во время съемок. А иногда – это долгий процесс. Так что бывает очень по-разному.

– Шестидесятые годы немыслимы без диссидентства, в котором вы тоже поучаствовали.

– Да, когда Сталин умер, новое поколение людей начало переосмысливать все то, что происходило в Советском Союзе. Хотя широких репрессий