Великая война. 1914 г. (сборник) - Леонид Викторович Саянский

обстрелу города, он, этот далекий, занятый своим повседневным делом читатель, по самой причине недоумения своего («Кто его знает, куда теперь надо воткнуть флажок? Кто там – немцы или наши?»), по самому этому факту чувствует веяние великих событий.

Он чувствует смутный трепет далеких пожарищ, он ощущает страшные удары снарядов, он видит сотни жизней, достигших момента высочайшего горения; по мелкому факту, послужившему причиной его раздраженной ворчливости, понимает он всю огромную, невыразимую, ужасающую напряженность идущих безостановочно боев.

И, чувствуя смущение, робость и еще нечто, не передаваемое словами, благоговейно читает он простые слова о простых людях, делающих нечеловеческие вещи, и уже с иным чувством смотрит на отложенный в сторону маленький флажок.

V

Эта напряженность подчас оказывается не по силам городскому, в большинстве случаев, немецкому солдату. В боях под Лодзью немецкая пехота была поголовно пьяна. В подобранных мною двух фляжках после дела у Р-ы, фляжках, снятых с немецких солдат, оказалось: в одной что-то несомненно спиртное – плохой коньяк или какая-то особая водка; в другой… эфир. Нервы слабого городского человека не выдерживают: им нужно хотя бы временное возбуждение, способное заставить идти сомкнутой колонной на явную смерть.

Эту колонну косят пулеметы – ужасающие пулеметы, вырывающие буквально целый строй – первая шеренга падает, выступает вторая и, отбивая такт кованным альпийскими гвоздями сапогом по лицам, по телам павших, наступает, как первая, и погибает. За ней идет третья, четвертая, а пулеметы трещат, особый, с характерным сухим звуком немецкий барабан рокочет в опьянении, и рожки, коротенькие медные германские рожки, пронзительно завывают – и люди падают горой трупов. Из тел образовывается вал, настоящий вал в рост человека, но и это не останавливает упорного наступления; пьяные немецкие солдаты карабкаются по трупам, пулемет русских поднимает свой смертоносный хобот, и влезшие на груду павших раньше венчают ее своими трупами…

Я припоминаю подобранное после боя письмо жены немецкого солдата:

«…на войне можно умереть не только от пули или бомбы, или как они там называются ваши военные вещи. Вам приходится спать на открытом воздухе, под дождем, а скоро в этой сибирской России (Sibirien Russland) наступят страшные морозы. А ты все время просидел в теплой мастерской, у тебя часто бывает простуда…»

Увы, случается даже хуже. Повелительный жест кайзера, приказывающего «взять во что бы то ни стало», заставляет гибнуть легко раненных людей, способных через полторы – две недели вступить снова в ряды действующих войск… Подогретая эфиром или водкой напряженность боя, сомкнутый немецкий строй, о котором мне уже доводилось говорить однажды, – и смерть от пустячного по существу ранения.

Поддерживаемое горами трупов упорство наталкивается на исконную стойкость заматеревшего во днях борьбы с «открытым воздухом», «дождями» и морозами Sibirien Russland русского солдата. Всею своей огромной дремучей крестьянской жизнью, полной огромного земельного труда, подготовлен он к этой стойкости…

И странные города, в которых немногие оставшиеся жители считают время по тому, в каком подвале они сидели в ту или иную бомбардировку, завороженные лунным светом молчаливые ночью города переходят из рук в руки. А интересующийся войною человек, прислушиваясь к далеким раскатам мировой войны, раздумчиво держит пестрый флажок, не решаясь воткнуть поддерживающую его булавку…

Мелочи войны

I

Мы знаем много величественных и прекрасных событий, свершающихся на орошенных кровью полях войны. Время подсчета их не пришло, но они хранятся в памяти людей, и чувство, разбуженное ими, объединяет огромную страну. Многомиллионное сердце этой страны отвечает восторженными ударами напряженному биению сердца тех, что непосредственно несут иго войны, слагая кровь и жизнь свою за великое дело.

Но рядом с подвигами, с великими, прекрасными делами, о которых деды будут рассказывать внукам, когда нас уже не будет, рядом с героическими эпопеями, вызванными к жизни острым напряжением войны, вплетаясь в цветистую гирлянду их зеленой повиликой, тянутся звеньями бесконечной цепи незаметные, трагические и смешные, жуткие и трогательные «мелочи» войны.

Их много, и каждая в отдельности, быть может, не заслуживает того, чтобы на ней останавливаться; их так же много, как мазков кисти на полотне картины, но из этих мазков создается общее, и глаз невольно приковывается к полотну, покрытому, казалось бы, беспорядочно разбросанными прикосновениями кисти.

Когда смотришь на картину войны, не замечаешь ее мелочей. И только, приглядевшись ближе, столкнувшись лицом к лицу с будничной стороной ее, вдруг начинаешь различать отдельный звенья великой цепи, опутавшей половину земного шара. И мелочь иногда вырастает в событие, как полученное дома известие о смерти того самого солдата, который фигурировал в отчете о сражении, как незаметное слагаемое суммы выбывших из строя той или иной части…

II

В прозрачный, пронизанный жидким осенним солнцем день я проходил по улицам одного из тех небольших городков, что в последнее время стали ареной больших столкновений.

По мостовой двигалась военная толпа, шумная и однообразная, сложный многоголосый гул столбом стоял в чутком солнечном воздухе. Что-то, отдаленно напоминавшее веселую сельскую ярмарку, было в этом гаме, от солнца ли, от сверкающих ли острыми вспышками луж на тротуаре, от тонких ли, четко рисующихся в бледном по-осеннему небе, голых ветвей деревьев.

В такие дни усталые, издерганные нервы отдыхают. Большая мягкая примиренность охватывает душу, и мысли наплывают такие спокойный, такие большие, как круглые облака по синему небу.

Ну что ж, я знаю – война, и это ужасно. Не дальше как вчера в двенадцати верстах отсюда был бой, и было много убитых и раненых, и вот сейчас даже передо мной идет солдат с каким-то до смешного большим и нелепым шаром из марлевых бинтов и ваты вместо головы. Но жизнь во всей подавляющей стремительной силе своей прекрасна, но нет ничего лучше этого жидкого, осторожного и грустного, как улыбка засыпающей девушки, солнца и этого похолодевшего, уже недоверчивого неба, в котором так выпукло и грациозно рисуются башенки старинного костела. И, несмотря на вчерашний бой, на длительную, тяжелую войну, может быть, на завтрашнюю смерть, все чувствуют, что жизнь – чудесная вещь… И те солдаты, что, весело переругиваясь, проводят осторожно мимо обоза партии лошадей, и те, что возятся со сломавшимся дышлом зарядного ящика, и даже тот идущий впереди меня, у которого вместо головы белый, накрахмаленный шар… Потому-то так легкомысленно и игриво вьется тоненькая струйка дыма из этого шара, голубоватая, тающая в воздухе струйка дешевой солдатской папиросы.

Я шел шаг в шаг за этим шаром, обращавшим на себя внимание своей резкой белизной бинтов. Раненый солдат, очевидно,