Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

время. Что, наконец, дело спасения России находится в его, великого князя, руках, и что ввиду этого он нравственно обязан поддержать тех, кто озабочены теперь спасением империи и династии[158].

Отметим два совпадения в источниках, говорящих в пользу подлинности приведенного рассказа, то есть того, что он действительно почерпнут из уст Александра. В конце октября 1801 года, сразу после возвращения из Москвы с коронации, Александр почувствовал необходимость откровенно поговорить о смерти своего отца с Лагарпом, и швейцарец так передает их разговор в собственных мемуарах:

Ему необходимо было найти облечение, открыв другу с искренностью те мотивы, которые не позволили ему отстраниться от того, что от него требовали. Ему хорошо были известны серьезные поводы к общественному недовольству, давно уже он предвидел их тяжелые последствия, когда высказываемое всеми желание, которое можно назвать национальным, вдруг указало ему, что нация всецело на него полагается и зовет ее спасти. Ему цитировали разные примеры, чтобы оправдать то, что от него требовали. Павел I должен был уступить свое место преемнику, но на условии, что его персона получит должное уважение и ничто не сможет заронить подозрения в отношении его преемника[159].

Как видим, по основным параметрам – существующее в обществе недовольство, тяжелые последствия для страны, долг наследника перед нацией, требующей спасти ее, а также идея удалить Павла с трона без ущерба для его личности – рассказ Александра в изложении Лагарпа совпадает с тем, что написано у Чарторыйского. Но даже более сильным аргументом подлинности служит то, что в обоих отрывках можно найти множество выражений, общих с фразами Александра из знаменитого письма от 27 сентября 1797 года. Там ведь тоже речь шла о тяжелом положении страны и о решимости Александра спасти отечество из положения «игрушки в руках безумца». Получается, что Панин, который, конечно же, не мог читать этого письма, каким-то образом угадал тайные мысли Александра – или их взгляды в тот момент действительно сблизились на почве общей «ненависти к деспотизму» (хотя при этом конституционалист Панин, в отличие от Александра, на дух не принимал Французскую революцию как стихийное порождение беззакония!). Не находился ли Александр, в таком случае, даже под некоторым очарованием от нового человека, с которым совпадал мыслями, – как это бывало и в случае прочих его «молодых друзей»?

Так или иначе, но отношения Александра с Паниным носили длительный характер. Точную дату судьбоносного для России «похода в баню» установить невозможно: Чарторыйский упоминает, что это было не менее чем за полгода до переворота, то есть самое позднее – в августе 1800 года. С той поры дружеская «конспирация» продолжалась. Для любителей романтических, но недостоверных подробностей, о которых рассказывал потом сын Панина, сообщим, что они могли встречаться в темных коридорах или посреди соединительных галерей «подпольного этажа» Зимнего дворца (кто же их знает лучше готовившего побег Александра?), а по другому преданию, в особняке Панина под крышей была «тайная комната», куда можно было попасть из соседнего дома, и «почти каждую ночь» туда по потайной лесенке взбирался Александр, «не быв никем примечен»[160].

Речь же на этих свиданиях шла о конкретном плане «революции», поскольку, как подчеркивал Чарторыйский, великий князь согласился поддержать заговор, только если такой проект обретет приемлемые для него черты. В первую очередь обсуждались недавние примеры из истории различных европейских монархий. В правление короля Дании и Норвегии Кристиана VII, страдавшего от душевной болезни, всеми делами в стране в 1770–1780-х годах ведал Государственный совет, официально закрепивший свои полномочия, а в 1784 году регентом провозгласили 16-летнего кронпринца Фредерика, который должен был подписывать документы от имени отца. В 1789 году английский парламент принял «Билль о регентстве», согласно которому полнота королевской власти передавалась в руки принца Уэльского Георга по причине явных признаков безумия у его отца, правящего короля Георга III (правда, из-за скорого выздоровления короля этот билль тогда не был введен в действие). Такие примеры должны были подействовать на Александра убедительно, тем более что их реализация требовала публичного участия высших государственных учреждений. Поэтому можно поверить, что план переворота, представленный Александру, включал в себя участие Сената: «Пламенное желание всего народа и его благосостояние требуют настоятельно, чтобы он был возведен на престол рядом со своим отцом в качестве соправителя, и что Сенат как представитель народа сумеет склонить к этому императора без всякого со стороны великого князя участия в этом деле»[161].

Но речь могла идти и о более глубоких преобразованиях, созвучных устремлениям Александра, – о конституции. Об этом есть несколько указаний в источниках, восходящих к самому Панину, как, например, высказывание М. А. Фонвизина, что Панин «желал не только падения безумного царя, но с этим падением учредить законно-свободные постановления, которые бы ограничивали царское самовластие». О тексте конституции, якобы подготовленном накануне 11 марта и переданном на подпись наследнику, упоминается и в известной дневниковой записи Пушкина со ссылкой на беседу самого Александра I с министром юстиции Иваном Ивановичем Дмитриевым. Наконец, Н. П. Панин в записке, составленной в начале 1826 года по поводу своих текущих отношений с Императорским двором, писал: «Верно, что я владею бумагой с подписью, которая могла бы доказать с полной очевидностью, что все то, что я изобрел и предложил ради спасения государства за несколько месяцев до смерти императора Павла, имело санкцию его сына; но я никогда не использовал этот акт, чтобы оправдаться перед императрицей-матерью, так как он мог бы быть воспринят неблагоприятно по отношению к императору Александру»[162].

Таким образом, вполне возможно, что 23-летний великий князь Александр Павлович подписал некий конституционный проект графа Панина-племянника – точно так же, как 19-летний Павел Петрович мог подписать конституцию, составленную по замыслу графа Панина-дяди. Хоть и гипотетически, но «преемственность поколений» здесь очевидна. Столь же очевидна связь проекта, на который Александр соглашается в 1800 году, и той «революции», которую он обдумывал в кругу друзей в 1797 году: только теперь ясен и конкретный способ этой «революции» – передача власти Александру на правах регента с дальнейшим введением конституционных свобод.

Суммировать мысли Александра по этому поводу помогает письмо Лагарпа к нему, написанное 30 октября 1801 года по горячим следам уже упомянутого разговора о судьбе Павла, в котором швейцарец еще раз повторяет прозвучавшие там слова Александра:

Нация, до крайности доведенная жестокостями, может, разумеется, подняться против тех, от кого сии жестокости исходят. Сие ощущение в доказательствах не нуждается, и потому излишне его возводить в закон. Более того, сие иметь может последствия весьма неприятные; одна лишь необходимость безоговорочная может здесь оправданием служить.

Что нация Ваша, Государь, до такой необходимости была доведена, это, к несчастью, более чем верно.