Памяти солёная волна - Станислав Митрофанович Сахончик

На завтраке Леонтьич, обычно весьма оживлённый, сидел непривычно тихо и выглядел задумчивым, невпопад отвечая на вопросы капитана. В его глазах явственно читалось недоумение.

На следующий день в положенной точке мы встретились с «Маршалом Неделиным». Громадный корабль, весь в решетчатых круглых антеннах космической связи, величественно лежал в дрейфе, слегка покачиваясь на океанской зыби. С кормы танкера подали шланги, началась заправка.

Мы со стармехом и начальником радиостанции отпросились у капитана сходить на «Неделин» каждый по своим делам. Увязался с нами и Леонтьич.

На рабочем катере мы подошли к борту и по штормтрапу поднялись на палубу. Встретили нас очень радушно. Начальник медслужбы показал мне весь медицинский блок, который больше смахивал на научную клинику, напичканную самой современной аппаратурой, тренажёры и барокамеры для космонавтов.

Всё это здорово впечатляло, особенно по сравнению с нашими скромными возможностями. Улучив момент, я рассказал начмеду о своём «полёте в космос», и тот, немного подумав, дал примерно такую трактовку:

– Потеря тактильной чувствительности в воде привела к возникновению ложных ощущений. Ну, а судно на лунной дорожке – это, брат, классический глюк. Фантастики надо поменьше читать. И вообще, больше никому ни слова. Разбираться-то никто не будет – спишут с флота «по шизе». Тебе оно надо? А вообще-то нам ребята-космонавты и не про такие вещи рассказывали. Мало сказать, что странные… Но тоже – молчок!

Приняв внутрь по сто граммов неразведённого медицинского спирта, мы расстались почти друзьями. На прощание начмед нагрузил мне всякими дефицитными медикаментами бумажный мешок, с коим я чуть не загремел со штормтрапа в качающийся на волнах катер. Потом в катер буквально свалился Леонтьич с пылающим «индикатором» и приличным свежим выхлопом, заботливо сжимая в руках свёрток с какими-то плакатами. Свёрток издавал булькающие звуки и выглядел весьма подозрительно. Не иначе Леонтьич разжился казенным «шилом». «Визит вежливости» явно удался, поскольку и стармех, и начальник радиостанции тоже выглядели ну очень довольными, со всякими мешочками и свёртками в руках.

Под вечер к «точке» подошли ещё корабли, и началась работа. Было уже не до бассейна и не до экспериментов с астральными полётами. Да и погода заметно испортилась – угасающий диск луны то и дело закрывался облаками, и только Южный Крест приветливо сиял своими звёздами сквозь рваную кисею облаков. Тёплый ветер развёл волны с белыми «барашками», и наполовину разгруженный танкер заметно, хотя и плавно, качало на тягучей океанской волне. Заправившиеся корабли ушли, просигналив «счастливого плавания», и океан снова опустел. Танкер получил приказ следовать в Коломбо, и мы тронулись в обратный путь, сделав небольшой крюк к зелёным островам архипелага Диего-Гарсия.

…Мне ещё много раз приходилось бывать в южных широтах, но больше никогда и нигде я не испытывал такого чувства раскрепощённости и блаженства полёта. До сих пор не нахожу этому разумного объяснения.

Но иногда во сне я снова вижу под собой безбрежный простор Индийского океана и чёрный силуэт танкера на лунной дорожке и снова куда-то лечу… А Южный Крест снова сияет прямо над головой…

День, когда дует мистраль…

Утреннее солнце, торжественно поднимаясь из-за гор Марсейвер, озарило сиянием статую Святой Девы на шпиле базилики Нотр-Дам-де-ля-Гард, прошлось по вершинам небоскрёбов делового центра Марселя, и город сразу засветился каким-то праздничным светом. Море стало похоже на расплавленное серебро, по которому, словно маленькие чёрные точки, двигались баркасы рыбаков, возвращавшихся с ночного лова со стороны острова Иф. Из лёгкого утреннего тумана прорезались зубцы башен старинного форта Сен-Жан, несколько веков охраняющего вход в гавань Вье Пор.

Я уже не первый раз наблюдал эту картину (моя вахта приходилась на предутренние часы), но каждый восход солнца совершенно не был похож на другие. Стоял ноябрь – золотая пора средиземно-морской осени. Жёлтым и красным отливали клёны и каштаны в скверах на рю Каннебьер, южное солнце уже не пекло, как прежде, да и ночи стали заметно холоднее.

Наш танкер несколько месяцев находился на капитальном ремонте в порту Марселя, мы успели привыкнуть к Франции, спокойно бродили по улицам города, маленьким рынкам и магазинчикам, пили крепчайший мокко с круассанами в кафе возле старых мушкетёрских казарм на Мадраге и считались завсегдатаями в портовом кабачке «Ле Навигатер». Местная портовая публика нас уже узнавала и всегда старалась поднять нам настроение приветливыми возгласами: «Салю, рюсс! Сибир-р, водка, балалайка!». Правда, на этом познания о России обычно и заканчивались. Даже колоритные старики, степенно игравшие в шары в соседнем сквере и удивительно напоминавшие пресловутых «пикейных жилетов», завидя нас, приветственно махали руками.

Но сегодня какое-то беспокойство чувствовалось среди рабочих-ремонтников. На все лады повторялось слово «мистраль». К вечеру объявили штормовое предупреждение, завели дополнительные швартовы, раскрепили что можно на верхней палубе, задраили люки и иллюминаторы. Обычно оживлённый порт сразу опустел, лишь на стоянках осталось несколько десятков забытых автомашин и зачехлённые яхты на прицепах. И странное дело – куда-то сразу исчезли вездесущие портовые крысы. Эти здоровенные жирные и наглые твари обычно шныряли повсюду днём и ночью.

Из-за гор с пугающей быстротой сплошным потоком скатывалась чёрная мгла, постепенно укутывавшая холодным покрывалом весь город. В воздухе неожиданно заплясали снежинки, а с моря донёсся низкий гул надвигавшегося шторма, очень скоро накрывшего порт. Засвистел ветер, сплошной стеной полетел снег вперемешку с песком. Громадные волны перехлёстывали через волнолом, снося всё на своём пути и оседая на причалах и палубах судов пеной и ледяными брызгами.

Налетевший шквал походя смел с причала в воду машины и яхты, которые беспомощно дрейфовали по внутреннему бассейну порта и тонули, вдребезги разбиваясь о его каменные стены. Мы наблюдали за разгулом стихии из ходовой рубки, откуда была видна лишь небольшая часть порта. Внутри бассейна вода словно кипела, завихряясь водоворотами и бешено крутящимися воронками, в них мелькал в хлопьях пены какой-то хлам. Судно вздрагивало от порывов ветра, скрипели туго натянутые швартовы, в стёкла рубки стучали песок и мелкие камешки, хлопали на ветру обледеневшие чехлы шлюпок, жалобно завывали антенны.

Хотя мы не раз бывали в подобных переделках, особенно в Индийском океане, но как-то непривычно было штормовать на суше. В соседнем заводском бассейне сорвало со швартовов и навалило на стенку алжирский сухогруз, а в сухом доке опасно накренился на кильблоках американский эсминец «Джонас Ингрэм». Вдобавок ко всему лопнули обледеневшие провода, и участок порта на несколько часов остался без света. Мгла снаружи сгустилась до черноты, пришлось запустить вспомогательный дизель и включить стояночные огни. Обледеневшая палуба превратилась в каток,