Чужъ - Вадим Беликов

был единственным, кто не боялся. Он приходил к нашему дому с цветами. Ромашки носил. Простые, луговые. Стоял у плетня и ждал, пока я выйду. Улыбался. Говорил: «Зоря, пойдём на реку». И я шла. С ним я чувствовала себя обычной. Не дочкой ведьмы, не будущей знахаркой — просто девушкой. И я любила его. Правда любила. А мать вышла на крыльцо, посмотрела на него, на цветы эти и сказала: «Не ходи сюда больше. Не пара ты ей». И дверь закрыла. Он ушёл. Я видела из окна, как он шёл по дороге, опустив голову, с ромашками этими. Я хотела выбежать, догнать, но не смогла. Ноги будто вросли в землю. И я возненавидела её ещё сильнее.

Зоря подняла голову. Смотрела на меня исподлобья. Щёки блестели от слёз.

— А потом она стала посылать меня помогать. К соседям. К тем самым, кто плевал мне вслед. У них болели дети, дохла скотина, горели амбары. Они бежали к нам. К той, кого боялись. Стояли на коленях: «Веснянушка, помоги, Веснянушка, спаси». И мать говорила: «Иди». И я шла. Я поила их отварами, я заговаривала ячмень на глазу, я принимала роды у женщин, которые ещё вчера крестились при виде меня. И я их презирала. Всех. За их страх. За их лицемерие. За то, что днём они плевали мне в спину, а ночью ползли на коленях. Я помогала им и ненавидела. Каждого. Три раза я хотела уйти. Три раза стояла у порога с мешком. И три раза мать возвращала меня. Говорила: «Это твой долг. Это твоя судьба». А я… я просто хотела жить. Просто жить.

Она замолчала. За окном закапал дождь. Сперва редкие капли застучали по крыше, потом чаще. Где-то над потолком вода нашла щель — тонкая струйка потекла по бревну, закапала на пол. Тёмное пятно расползалось по доскам. В доме стало ещё холоднее.

Зоря смотрела на меня. Глаза её были полны слёз, но она не отводила взгляда. Щёки блестели. Губы дрожали.

— А вот ты… — Голос дрогнул, сорвался. — Когда тебя принесли — младенца-урода, старого наполовину, — мать заставила меня сидеть с тобой. Выхаживать. Я боялась тебя. Ты лежал и не рыдал, как обычные дети. Просто смотрел. Глаза открыты, и ни звука. Смотрел на меня, как мертвец. У меня мурашки по телу шли. Каждый раз. Я сидела рядом и дрожала.

Она вытерла нос рукавом, но слёзы всё текли.

— Когда я впервые вышла с тобой на улицу — на руках, как мать велела, — дети увидели и разбежались. Кто с криком, кто молча. А одна девчонка, дочка кожевенника, остановилась и спросила: «Это что у тебя? Это чудище?» Я хотела ответить, а она уже побежала. И я стояла с тобой на руках посреди улицы, и все калитки захлопывались одна за другой. А ты смотрел на меня. Не плакал.

Она опустила голову.

— Мать была с тобой добра. Всегда. Она гладила тебя по голове, а у тебя уже тогда половина лица была старая, в морщинах. А она прижимала тебя к груди и говорила: «Вот это чудо-ребёнок. Чистейший из людей». Я смотрела на это, чистила стебли для отвара и ненавидела тебя. Ты должен был умереть. Ты не должен был жить. Но она любила тебя.

Зоря подняла на меня глаза. В них стояла боль — старая, запёкшаяся, которую она носила в себе годами.

— Она никогда не кричала на тебя. Ни разу. Я не слышала, чтобы она повысила на тебя голос. А на меня… на меня она кричала. Я спрашивала: «Почему ты его любишь больше? Почему ты его обнимаешь, а меня нет?» А она отвечала: «В этом нет смысла. Он криков не поймёт». И я не понимала. Я ненавидела тебя за это. За то, что тебе досталась её любовь, а мне — только уроки и долг.

Она замолчала. Потом продолжила — тише, глуше:

— Однажды она оставила тебя со мной. Тебе было, наверное, года два. Ты только научился ходить. Она сказала: «Присмотри за ним. Я скоро». И ушла. А ты встал и пошёл. Прямо к лестнице — старой, крутой, что вела на сеновал. Я видела: ты идёшь. Ещё шаг — и упадёшь, сломаешь шею. И я стояла. Смотрела. Надеялась. Думала: сейчас. Сейчас это кончится. Сейчас ты исчезнешь, и мать перестанет тебя любить. А ты дошёл до края, остановился, постоял. И повернул обратно. Сам. Без моей помощи. Сел на пол и уставился на меня своими мёртвыми глазами. Я заплакала. Не от радости, что ты жив, — от бессилия. От того, что даже это у тебя получилось.

Она выдохнула.

— Но больше всего я ненавидела тебя за то, что ты не мог любить её в ответ. Она отдала тебе всё — свою нежность, свою заботу, свою душу. А ты… ты не чувствовал ничего. Ты смотрел на неё так же, как на меня, как на стену, как на дерево. И сейчас… сейчас ты живёшь со мной как обуза. Как больной человек без рук и без ног. Первое время я даже желала, чтобы ты не вернулся со своей охоты. Так было бы лучше для тебя и для меня.

Она подняла на меня глаза. Голос сорвался до шёпота:

— После смерти матери ты даже слезу не проронил. Я стояла у её могилы, плакала навзрыд, а ты стоял рядом и смотрел в землю. Ни слова. Ни вздоха. Я тогда поняла: ты не способен. Вообще. И я возненавидела тебя ещё сильнее. И одновременно… одновременно поняла, что ты — единственный, кто у меня остался.

Я взял её за руку, потная ладонь.

Зорю затрясло. Она закрыла лицо руками. Плечи ходили ходуном. Голос вырывался из горла.

— Я… я ничтожная… я столько лет ненавидела тебя, а ты был единственным, кто не бросил, не ушёл, не смотрел на меня как на чужую… Ты — такой же отшитый миром, как и я… Они плевали нам в спину, а мы шли домой и молчали. Ты не умел говорить, а я не хотела. И мы сидели у печи, и ты смотрел в огонь, а я смотрела на тебя и думала: «Почему ты не человек? Почему ты не можешь просто обнять меня и сказать, что всё будет хорошо?» Но ты не мог. И это была не твоя вина. Это я была злая. Это я была ничтожная. Я ненавидела тебя за то, что ты не чувствуешь. Но ты не виноват, что таким