Мечта о Французике - Александр Давидович Давыдов

номерам. Подумал, что не стоит понуждать сюжет, но и целый день торчать в отсыревшей комнате у прогоревшего камина, дожидаясь, пока мне звякнут по второму разу таинственные абоненты, счел недостойным демиурга. То есть решил не понуждать, не поджидать, а предоставить сюжету реальный шанс, ему, так сказать, активно «подставиться». Короче говоря, вновь отправился колесить по округе на своем ныне попорченном джипе. Но теперь ехал медленно, не бесшабашно, как вчера, а рассудительно. На любой развилке задумывался, куда повернуть, правда, больше доверяя своей интуиции. Теперь пейзаж не летел встреч мне опрометью, а наплывал торжественно, во всем блеске своих неповторимых подробностей (напрасно я их всю жизнь словно упускал мимо глаз и души, теперь стал догадываться, что, бывает, именно в них-то и суть). Неторопливо миновал помпезный храм, где, как в саркофаге, покоилась трогательная церковка, что Французик некогда возвел своими руками. Помню, я раньше дурацки его сравнил с ресторанный омаром, где одна скорлупа, а пищи на полмизинчика. Хлесткая метафора, но теперь этот храм смотрелся не столь победно-державным. Стоял одинокий, словно всеми покинутый, плохо вписанный в окрестный пейзаж, возможно, поэтому выглядел немного смущенным. Может, и стоило мне навестить там спрятанную часовенку, но от храма веяло холодом и унынием. К тому ж был уверен, что там не найду Французика, который нынче, как я узнал, пребывает в совершенном, безотносительном далеке. К полудню мне вдруг показалось, что я кручусь на одном месте, езжу кругами. Виды гор и долин повторялись, хотя не бесцельно: подробности множились, становились зримей детали. Пейзаж меня будто взял в плен. Пускай он и сладостный, но все ж хотелось выломиться из такой круговерти.

Солнце уже миновало зенит, когда сюжет наконец, коль можно выразиться, затрепетал, подспудно завибрировал: одна за другой мне стали являться приметы моей же литературы, пусть пока уклончивые намеки, словно значки и пометки на полях рукописи, сделанные каким-то безымянным редактором. Это началось, когда, уставши от упоительного, но все ж, по сути, топтанья на месте, я догадался делать привалы в каждой встреченной забегаловке. Стены знакомого кабачка «Джинестрель», где я уже побывал с братом волком, теперь были украшены фотографиями в узнаваемом стиле: безусловно творчество хмурой финской четы. Сам же братец волк скалился из угла, теперь в виде чучела. «Мори», – грустно пояснил хозяин. В уже другой таверне над барной стойкой сияла летними красками картина польской Эвы. Тут я уж никак не мог ошибиться: помимо библейского сюжета с довольно точным автопортретом художницы, я, конечно, узнал провиденциальное пятнышко в верхнем углу, пернатое и легкокрылое. «Ла Кадута висеверса», – улыбнувшись, назвал картину официант в зеленом доломанчике. Что такое «кадута» я не знал, но сразу догадался, тем более что парень сделал нисходящий жест ладонью. Действительно «Грехопадение наоборот», ибо соблазнительный плод вручал мужчина женщине. Надо ж такое придумать: удивительная трактовка сюжета, сулящая полный разворот всей человеческой комедии.

Но самое удивительное, что отметилась также японка. В безлюдной, открытой всем ветрам харчевне на подъеме в крутую горку, к потолочным балкам были привязаны красной шелковой нитью бумажные листки с тремя строчками иероглифов. Тут ее хокку выглядели красиво, в отличие от их перевода на инглиш: невыразительная латиница, конечно, убивала всю эстетику. Пожалуй, теперь, безгласные, они сообщали побольше чем в искаженном двойном переводе на языки инородных культур. Но откуда они тут появились, не близок ли я был к истине, давно заподозрив меж нами с японкой некую телепатию? Хозяйка ресторанчика на мои расспросы отвечала невнятным квохтаньем, при этом изображая двумя пальцами косоглазие.

Но это все присказка: значки, метки, заманки. Уже написал, что доверился интуиции, и она не подвела. От «японского» ресторанчика, я направился выше в гору. Миновал самодельные домики – видно, летние пастушеские времянки. За ними кончилась каменистая дорога, началась узкая тропа, где уже никак не проехать. Мне втемяшилось непременно достичь вершины. Взбирался пёхом, призванный интуицией, но также и невесть откуда взявшимся ароматом цветущих роз, сперва тишайшим, едва заметным, но крепнувшим с моим каждым шагом. Уже поднявшись на самую верхотуру, когда цветочный аромат сделался густым, плотным, но все ж не душным и не чрезмерным, я заметил проем в скале – узкий лаз в половину человеческого роста. Пещерка была очень кстати, поскольку вдруг мелко заморосил холодный по-зимнему дождик. Оказалась тесной – метра по четыре в ширину и длину. Вряд ли убежище пастуха, иначе б смердело мужским потом и домашней скотиной вместо цветочного благоухания. Осенила догадка: вот наконец и свершилось чудо! Сокровенный сюжет, своим размашистым зигзагом привел меня туда, куда я и стремился, о том не догадываясь. Конечно, это келейка Французика, его совершенное «далёко». Но сам-то он где, неужто еще дальше? В пещере никаких следов человеческого обитания, ни бытового сора, ни остатков пищи и вообще ни единой приметы жизненного обустройства (нищета, благородная нищета!) Только разве что гладкий камень посередке, не седалище, а будто небольшой столик. Осветив темноватый грот зажигалкой, я обрел величайший дар мною не заслуженной благодати.

На гладко отполированной самой природой столешнице лежала тетрадка, скромная тетрадочка, какой пользовались школяры всех времен, по виду сухая и ломкая, как осенний лист, с надписью «Regula non bullata». Латинское «regula» знакомо, а «bullata» наверняка от папской буллы. Выходит, это новый, истинный устав, сочиненный Французиком взамен вынужденного. С восторгом подумал: наконец-то настоящий, полновесный подарок литературы и судьбы, которая ко мне щедра по мелочам, а в крупном скаредна. Теперь-то узнаю, как жить верно и точно, а не брести наугад, спотыкаясь на каждом шагу. Благоговейно, осторожно, чтоб не попортить, раскрыл тетрадку. Первая страница пуста, вторая тоже, и третья, четвертая, пятая, а на последней четыре подпалины, будто ожоги. Такой вот оказался устав! Самое странное, что я ничуть не был разочарован, словно того и ждал. (Признаюсь, даже испытывал облегченье, что теперь не придется жить по регламенту.) Ведь уже догадался о роковой мощи литературного слова. Так мне аукнулся мой давнишний формоборческий трактатик, развилка жизни, где я свернул в неверную сторону. Тогда аукнул, а мне откликнулся нищий пророк через годы и пространства. Эта тетрадочка – в чистом виде то самое, что я некогда назвал полыньей духа: литература, превзошедшая любые слова. Немой устав, конечно, для всех, а не подарок мне одному, но я так упорно приплетал свою судьбу к судьбе великого нищеброда, что это наверняка и личный совет. Только понять бы, какой именно, – так он деликатен и ненавязчив.

Потом я с вершины горы наблюдал две крошечные фигурки, мужскую и женскую, бредущие в дальнем далеке, под самым горизонтом. Если б я был даже уверен, что