Век ДАДА - Мартин Миттельмайер

придумать яркий лозунг. Хартфильд, который и так считает себя инженером, присвоил себе почетный титул «Дада-Монтёр». Какое-то время он и Гросс создавали коллажи вместе, подписывая их «grosz-heartfield mont.», чтобы обозначить себя как коллектив равноправных мастеров-монтёров – отголосок готического цехового ремесла.

Технические решения монтажей Хёх часто предполагали встроенные вращательные механизмы – мир не хотел ждать, пока Фридлендеров «сохраняющий равновесие» прибавит количество вращений. Однако одних колес для этого недостаточно. Подводная лодка «Германия», успешное трансатлантическое плавание которой было встречено аплодисментами в варьете, которое посетил в 1916 году граф Кесслер вместо «Кабаре Вольтер», транспортировала тонны никеля и олова. А еще тот переработанный природный материал, который, собственно, и делает колеса пригодными для использования, – каучук.

«Без конца твердят, что изобретение книгопечатания изменило мир. Что ж, любовь моя, в моих глазах старый Гутенберг – мальчишка в сравнении с м-ром Данлопом[332]», – пишет Вики Баум[333] в романе «Каучук»[334]. В романе прослеживается более чем столетняя история того, как резина изменила жизнь людей, начиная с первых робких попыток ее переработки коренным населением Бразилии, через кражу семян европейцами, до чудовищных преступлений, с помощью которых бельгийские колонизаторы заставляли население Конго добывать резину. Пикабиа, который высоко ценил этот материал, не в последнюю очередь из-за страсти к автомобилям, создал в 1909 году работу под названием «Каучук», которая считается одной из первых абстрактных картин в истории живописи. Мы уже видели, как Гросс делает «гуттаперчевого человека» идеальным типом своего времени по причинам, подтвержденным в том числе и наукой: «Самое замечательное свойство этой смолы – ее удивительная эластичность. В этом ее главное отличие от всех других субстанций. Ее можно растянуть в восемь раз в сравнении с исходной длиной, не разорвав, а затем она принимает свою первоначальную форму»[335], – писал Чарльз Гудиер о своем патенте на «эластичную резину». Дадаисты пытались применить это упражнение на растяжку к собственному телу. «Эластичность – это всё»[336], – пишет Хюльзенбек.

Таким образом, монтаж Хёх удерживает в равновесии и приводит в движение мотор, но не технический. Из фотографий, предоставляемых в избытке Berliner Illustrirte Zeitung и другими журналами, она вырезала двигающиеся всевозможным образом человеческие фигуры: фигуристов, ныряльщиков, танцовщиков в самых разных позах. Но в центре стоит безголовая танцовщица, удерживающая всю конструкцию: это знаменитая Нидди Импековен[337] в одном из своих самых успешных номеров – она танцует с куклой Лотты Притцель.

Intermezzo III: сбои в словоизмышлениях

Клабунд и певица Мариетта ди Монако еще в 1914 году сочинили стихи: «О Эдуард, спрячь в ножны меч, / О чем ты только дададумаешь / В полпятого утра? / Он ничего на дадаэто не ответил». Вот почему во время спора между Хюльзенбеком и Баллем о том, подходит ли им светловолосая певица Женевуаза, Мариетта в ответ на слова Балля «Она нам нужна для колорита! Она – наша лошадка-качалка!» первой воскликнула: «Наша дада!» Она перевела слово «лошадка-качалка» на французский, что поначалу поняли только румыны[338] и возликовали вместе с эльзасцем: «У нас есть дада! Мы здесь занимаемся дада!»

Слово восходит к Эмми Хеннингс, которая часто в шутку говорила Баллю, собираясь на прогулку: «Все дети говорят „дада“».

Слово восходит к Ленину, который жил в том же переулке, где находилось «Кабаре Вольтер», вовсю развлекался там и, хлопая себя по бедрам, выкрикивал по-русски: «Да-да! Да-да!»

Слово восходит к названию жидкости для укрепления волос «Дада», реклама которой невероятно забавляла дадаистов (см. с. 215).

Реклама лосьона для волос DADA

Bergmann & Co., 1913–1914

Когда Тцара не унимался и всё ворчал по поводу названия нового художественного движения, Балль схватил французский словарь, открыл его на случайной странице и ткнул в слово «dada».

Словарь открыл все-таки Хюльзенбек.

Это была Хеннингс.

Это был не Янко.

Арп всё отрицает.

Что подталкивает к мысли, что это был все-таки он.

Это был Тцара.

Слово пришло Тцара в голову в шесть часов вечера Восьмого февраля 1916 года. Арп был там со своими двенадцатью детьми, поэтому может это подтвердить. Это произошло в Café de la Terrasse в Цюрихе, когда Арп нес бриошь в левой ноздре.

Всё – чистая правда.

Обложка журнала Dada № 1

Цюрих, 1917

4. Говорить

«Для собственного употребления»

Это не какое-нибудь низкосортное варьете, это «Кабаре Вольтер», где сам директор выступает с шизофреническим шоу. Встречайте Хуго Балля: экзорцист декаданса, туго зашнурованная одновременность, femme veritale, историк анархии! Словно колонну, Балля водрузили на сцену, где он «выставил против публики пюпитры для нот и установил на них свою рукопись, написанную красными чернилами»[339]. Но прежде чем начать, он хотел бы дать некоторые разъяснения. Он и так выглядит довольно странно, поэтому не помешает предварить чтение «несколькими общими программными фразами», ибо есть основания опасаться, что дальше всё пойдет еще хуже. Балль объявляет стихи, но стихи без слов, стихи, отринувшие языковую семантику.

Ведь язык, считает Балль, находится в плачевном состоянии. Он не хочет использовать «язык, испорченный журналистами и сделавшийся невозможным»[340]. Чтобы сохранить «для поэзии последний священный уголок», он жертвует словами из вторых рук и придумывает свои, «новенькие, с иголочки для собственного употребления». Подготовив таким образом публику, Хуго Балль наконец приступает к чтению этих свежеизобретенных стихов. «Медленно и торжественно» он начинает[341]:

гаджи бери бимба

гляндриди ляули лённи кадори

гаджама бим бери гляссала

ляндриди гляссала туффм и цимбрабим

блясса галяссаса туффм и цимбрабим…

Один, один

Когда примерно год спустя стало ясно, что Балль покинул Цюрих навсегда, оставшиеся, подавленные и растерянные, оказались в галерее Dada «среди снятых со стен картин, вороха упаковочной бумаги и утраченных иллюзий»[342]. Но тужили они недолго. Арп знает, как быстро распадаются группировки, знает, что в этом нет ничего страшного, просто нужно оставаться гибкими, чтобы быть открытыми для любой из возможных коалиций. Для Янко, почти на десять лет моложе его, дадаизм тоже не единственная художественная площадка: он присоединяется к группе «Новая жизнь», а позже к «Радикальным художникам» – с последними Арп тоже сотрудничал. А Тцара просто продолжает в одиночку делать то, что начал давно, – пропагандировать Дада как новое движение, создавать дадаистскую сеть по всему миру.

Важным инструментом здесь оказывались публикации, которые можно было