Школа удивления. Дневник ученика - Константин Райкин

В «Ричарде» я сам предложил Юре определенный смысловой ход. Много лет желая сыграть Ричарда III, я предлагал режиссерам себя и свое видение этой роли, но так много знал про нее, что просто обескураживал их этим. В конце концов я потерял всякую надежду когда-либо сыграть это. Но когда Юра предложил эту пьесу, а я стал рассказывать ему свои многолетние соображения об этой роли, он подхватил мою актерскую инициативу.

При всем этом помню стычки с Юрой на репетициях спектакля «Король Лир». Большая многолюдная сцена. Я что-то играю и вижу среди артистов на сцене рассредоточенность. Говорю: «Юр, слушай, ну объясни, что им играть? Как вот все эти люди относятся к тому, что я сейчас делаю? Я же с ними встречаюсь глазами. Мы же неслучайно здесь собрались». Он отвечает: «Вот я сейчас скажу, что им играть, и они прямо это будут „играть“», – говорит он с определенным отрицательным нажимом и даже отвращением к слову «играть». Я говорю: «Ну почему ты думаешь, что они именно в этом качестве будут „играть“? А если они начнут играть хорошо?»

Еще Юра любит накладки на сцене, нарочно сам их создает. Поменяет музыку или свет и не предупредит никого. Мы впадаем в ступор, а он радуется: «Ах, как вы заиграли». Я говорю: «Мы ничего не заиграли. Мы просто растерялись и вообще перестали играть, остановились. Просто тебе нравится разрушать». В общем, это был бесконечный наш с ним позиционный спор.

Характера персонажа для Бутусова, к примеру, тоже не существует. Он говорит: «Ну понятно, Райкин – Городничий, а Хлестаков – Трибунцев. Но это слишком логично, давайте наоборот». Я говорю: «Прости, Юр, но у Городничего есть характер, причем вполне определенный». Он: «Какой характер? Ничего такого нет». Он вообще такими категориями не озабочивается, как и обстоятельствами пьесы или персонажа. Он даже слышать об этом не хочет! Вот мой Хлестаков в «Р» – что это, кто это?

Для меня работа с Юрой – это всегда профилактика профессиональной выживаемости: я как будто пытаюсь плыть в серной кислоте. Наверное, такой опыт для артиста полезен, но чем именно, даже не могу объяснить.

Помню, он стал делать у нас «Отелло», репетируя сначала «Трех сестер». В итоге оставил в спектакле «Отелло» сцену пожара из «Трех сестер», с которых начинал. Вот с какого перепугу в результате в пьесе Шекспира осталась сцена из Чехова?

При этом Юра в подборе артистов очень избирательный. У него открытый детский эгоизм. Такой наивный добрый… убийца, который попросту не понимает, что делает людям больно.

Помню, мы репетировали «Короля Лира» уже где-то два с лишним месяца (вместо изначально заявленного «Ревизора», которого мы сначала стали репетировать). Юра приходит и говорит актрисам, которые играют дочерей: «А теперь поменяйтесь ролями! Не на одну репетицию, а навсегда». Девочки, артистки взрослые, просто в истерику впали, они эти роли два с лишним месяца готовили, изучали, вживались. А он им: «А что, я вам обещал, что ли, эти роли?» То есть он увидел, что они осваиваются в рисунке, крепнут, а ему это как раз не нравится. Ему надо, чтобы все были в растерянности и отчаянии. На Мандельштама это очень похоже, он с образами и канонами делает то же, что Юра с людьми, только вот слова и люди – разные субстанции.

Мне, кстати, в Театре Ленсовета, где у Юры было гораздо больше режиссерской свободы, его спектакли меньше нравились. У нас он работал как бы в состоянии относительных гастролей. Я убежден, пусть это и нескромно, что лучшие его работы были сделаны в Москве: в «Сатириконе» и Театре Пушкина.

Бутусов заставил меня многое в себе перевернуть и перерыть. Шесть спектаклей мы сделали с ним в «Сатириконе», шутка ли? Я в «Р» несколько раз ему говорил: «Юр, убери меня, пожалуйста. Я не справляюсь». Во-первых, существует возрастное физическое ограничение моих возможностей, а я не привык к этому. Куда-то вспрыгнуть, забежать, залезть для меня никогда не было проблемой, но сейчас она есть.

Зато мои партнеры в Юриных спектаклях потрясают – Тимофей Трибунцев прежде всего. Потом Алёна Разживина, которая, к слову, в «Р» в первый раз работала с Бутусовым. И работала так, как будто всегда у него была. Вот это мои большие радости!

Если говорить по гамбургскому счету, Юра обладает странным и неразгаданным для меня принципом свободы от методологии. При этом нельзя сказать, что он не изучал каких-то основ актерского мастерства, он отлично знает все законы театральной профессии. Он, видимо, не зря спрашивал, есть ли у меня какой-нибудь хороший преподаватель по системе Станиславского, когда начал в ГИТИСе преподавать. Потому что он работает только с самоигральными артистами, то есть с теми, которые очень хорошо обучены, а сам не любит с ними возиться. Когда его спрашивают, какой будет концепция спектакля, он говорит: «Как мне сыграют артисты, такая и будет концепция». И это понятно: Бутусов же лепит сцены из актерских предложений и инициатив.

Вот еще почему я сравниваю его с Мандельштамом. Возьмем строчку «Век мой, зверь мой, кто сумеет заглянуть в твои зрачки». Читаю и думаю: ну как я это буду произносить вслух со сцены, когда я каких-то вещей еще не понимаю. А потом думаю: а не надо это понимать, не стоит, надо буквально почуять. И я пытаюсь почуять… Как чую Юрины спектакли.

Мое знакомство с Мандельштамом началось еще в отрочестве, мне было лет четырнадцать. Папа откуда-то привез книгу под редакцией Струве – полное собрание сочинений Мандельштама, вашингтонское издание. Тогда это была запрещенная в Союзе книга. Я стал читать, и эти странные строчки тогда попали в меня очень сильными, не всегда ясными ощущениями, почти интуитивно, и я всю жизнь пытаюсь их постичь – бесконечный процесс.

Мы с папой и мамой стали читать стихи Мандельштама друг другу вслух. Я впервые читал его поэзию нашим знакомым, которые в гости к родителям приходили. Помню, одним из первых слушателей был Ян Борисович Фрид, который пришел к нам со своей женой Викой Горшениной, актрисой папиного театра.

Как-то я тогда примешал к голосу дикцию и прямо за столом что-то такое вслух им произносил. В то время Мандельштам был еще закрытым для большинства людей поэтом. Какую-то историю про него, конечно, знали, но в общем и целом все это было внове. Позже, но еще до перестройки, когда у меня бывали встречи со зрителями, я иногда