Уральский следопыт, 1982-10 - Журнал «Уральский следопыт»

и чудился вой, только вой… вечный и дикий вой одинокой души.

Долго смотрела Симочка на воющего бедолагу, переживая смятение и сожаление. Но скоро ее отвлек от него другой фотопортрет, висящий чуть в стороне, меньший размером.

Крупная женская голова, растрепанные богатые волосы и глазищи…

Не сразу поняла она, что это Нелька.

Симочка несмело передвинулась ближе, и взгляд Нельки, казалось, повернулся вслед. Сколько в тех больших глазах увидела Симочка ума, чувства и тоски!

Еще раз екнуло ее сердце, потому что она представила враз сына, своего Петра, которого могли погубить эти вот глаза, полные тайны и красоты.

Симочка вздохнула, оглянулась, сказала молчаливо стоявшему у двери Савельеву:

– Надо же такой вырасти!

– Не понял, – отозвался он.

– Да все завидую, что девки у меня нет. Не хуже бы вашей красавица была.

– Баские у меня внучки, – согласился Савельев. – Да и дочери тоже.

– Ну, Ангелина-то прелесть, – сказала Симочка. – Спору нет. И на заводе ценят. Что же девчонка не по ней живет?

– Вот этого и понять не мог. О том и речь наша…

– Этим вот и развлекается? – Симочка обвела рукой весь антураж комнатки.

– Этим. И день и ночь.

На столе, на черноте долгоиграющего диска, светился клочок. Симочка просто так взяла его, прочитала написанное красным фломастером: «Гаянэ! Есть мощный диск. Бони-М! Жду завтра в девять. Додик».

Спросила, подавая Савельеву записку:

– А кто такая Гаянэ? Подружка?

– Так Нельку зовут. Они.

– А почему не своим именем?

– Это известно им. Но не мне.

На столике стояла также массивная, из глины под коричневой глазурью, пепельница, забитая окурками и чуть прижженными длинными сигаретами. От них и било в нос табачным запахом.

– Она курит? – спросила у Савельева. – У меня мужики, да не курят.

– Конечно.

– Почему «конечно»? Вы ответили мне так, будто все девушки непременно должны курить,

Он махнул рукой.

Симочка опять задержала взгляд на портрете девушки. И опять словно встретилась с ее глазами, в них, кроме ума и тоски, словно бы прочитала вопрос: «А что такое жизнь?»

– Знаете, – сказала она, с трудом оторвав себя от Нелькиного взгляда и обернувшись к Савельеву, – я ведь тоже была небесталанная. Я так любила петь. И музыку тоже люблю. Только не эту, не механическую. Как запою, у самой нали душу замутит…

Она широко вдохнула в себя воздух, низко и протяжно пропела:

Золотые-вы-песо-очки-и… Да-тьгы-серебряиа-река-а…

Казалось, от ее голоса вздрогнули змейки магнитофонной ленты, свились кольцами на столе.

Комнату встревожил Симочкин голос, и все стихло.

– В певицы, наверное, мечтала выйти?

– Вообще-то, если бы война не помешала мне выучиться… то я стала бы учительницей. Люблю детей. И они меня понимают тоже. Не раз-раз, но все-таки; одно скажу, другое спрошу – и заговорят со мной. Не верите.?

– Спой еще.

– Не-ет. Я знаете кого люблю? Русланову да Марию Мордасову! Вот поют! И Зыкину тоже. А этих, которые шепчут или кричат да с микро-фончиком выпендриваются, терпеть не могу. Что у них – песни разве? – она потрясла рукой. – Нет, песня это…

Он перебил ее:

– Пойдем, я еще кофе налью.

– Спасибо, Сергей Петрович. А вы бы сели? – по-хозяйски предложила она, подняла опрокинутый стул и придвинула его к Савельеву, усмехнулась и стрельнула глазами сначала на него, потом на портрет девушки. – Садитесь, не стесняйтесь. И послушайте, как я с вашей внукой поговорю.

Это у нее сейчас вот и придумалось.

– Как это? – недопонял он. – Да садитесь же! Ну!

Он сел. Симочка подошла к окну, прислонилась к подоконнику спиной, протянула к портрету руку, как бы для пожатия:

– Здравствуй, девочка. Послушай меня. Вздохнула, высоко поднимая грудь, и ответила

себе мягким, не своим голосом:

«Что же вы хотите сказать мне, Серафима Ларионов на?»

И опять своим голосом, но чуть наигранно:

– Уж что спросишь, милая дочь.

«Так мне, пожалуй, нечего спрашивать у вас, Серафима Ларионовна. Все давно понятно…»

~ А вот и не права ты, девочка. Кривишь душой, я же вижу. В глазах-то у тебя тоска застыла, а это ой как еще разговора просит.

«Да я устала просто. Поздно ложусь. Утомилась».

– Сама такую жизнь выбрала, Нелечка. Никто

не заставлял.

«Нет, это не выбор, Серафима Ларионовна. Но вам не понять. Как еще должна жить в наше время молодая красивая девушка? Другой жизни я не представляю».

– Представля-а-ешь… По крайней мере, видишь. И знаешь. Прикинь-ка: у всех труд да дело… То есть работа. Вон и дед твой беспокоен за тебя…

«Ах, оставьте, тетя Сима, эту пропаганду. Мне все это ужасно надоело еще в школе. И потом, почему это говорите мне вы, посторонняя женщина? Я знаю вас, уважаю, вы хорошая труженица… Вот этим и будьте довольны. А меня оставьте. Мне мама ничего, слова не говорит, папка тоже. Так что оставьте свое красноречие для своих гвардейцев. Выступайте перед ними. Можете идти, я включу музыку…»

– Погоди, Нелечка. Погоди, милая дочь. Я тебя, может, понимаю: моя пропаганда вам кость в горле. Пусть так. Но ведь ты ошибаешься. Минуточку, минуточку… Я тебя слушала. Все одно еще: в другой жизни, которой ты не знаешь, в которой работа, столь много яркого и прекрасного! Больше, чем в твоей… Извини, что сказала по-книжному, может, в газетах такие слова попадались мне, я не знаю, но они мои. Ах, как заблуждаешься ты в начале своей самостоятельной жизни, милая дочь. Ну, все-все. Молчу, какая ты нервная. Но всего два слова еще. О Пете…

«Не надо, Серафима Ларионовна».

– Он пишет тебе?

«Нет, мы не переписываемся».

– Но ты знаешь, что он по-прежнему тебя… «Перестаньте! Мне это надоело! Уходите. При чем тут ваш сын и я? Школьные глупости давно улетучились».;

Симочка быстро глянула на Савельева: он был весь внимание и слух. Она не выдержала и засмеялась заливисто:

– Вее-все-все!

Он встряхнул головой:

– Ну, Симочка, ты еще и актерка!

– Пойдемте, Сергей Петрович, допивать кофе. Схватила его за руку и повела. Позванивая ложечкой в плошке, он спросил

раздумчиво:

– Откуда ты знаешь про Нелькину жизнь? Ведь, по-моему, все точнехонько. Как будто не Ангелина, а ты ей мать.

– Я мать своей семерки… А что про девчонку знаю – так не без глаз, – помолчала немного. – Сколько таких вижу… Вот тут у меня болит, Сергей Петрович, – потрогала девущ грудь, – когда думаю, что будет с ними… И за парней страшно, а за девок… Вот песенку-то