Обычные люди: 101-й полицейский батальон и «окончательное решение еврейского вопроса» - Кристофер Браунинг

убийствах. Они уклонялись от роли стрелка, когда это не стоило им больших издержек и не создавало очевидных неудобств. И лишь меньшинство идейных отказников сумело отстоять свою моральную свободу, которая давала им силы использовать все возможности и уловки, чтобы не становиться палачами.

Что касается азартных убийц, то жена лейтенанта Бранда ярко описала эпизод, произошедший в то время, когда она навещала мужа в Польше:

Однажды утром мы с мужем сидели за завтраком в саду дома, где мы жили, и тут к нам подошел рядовой полицейский из взвода моего мужа, встал по стойке «смирно» и заявил: «Герр лейтенант, я еще не завтракал». Мой муж посмотрел на него вопросительно, и тот пояснил: «Я еще не убил ни одного еврея». Все это прозвучало настолько цинично, что я возмутилась и сделала ему довольно резкое замечание, назвав его, если не ошибаюсь, мерзавцем. Муж отпустил полицейского, а затем упрекнул меня, сказав, что у меня могут быть большие неприятности, если я буду разговаривать в таком духе{375}.

Растущее очерствение заметно и в том, как полицейские вели себя после расстрелов. Из Юзефува и после первых массовых казней стрелки возвращались в казармы потрясенными и ожесточенными, они не могли есть и не хотели говорить о том, что только что сделали. По мере продолжения массовых убийств их чувствительность притуплялась. Один из полицейских вспоминал: «За обеденным столом некоторые из моих товарищей шутили о пережитом ими во время операции. Как я понял из их рассказов, они только что вернулись с карательной акции. Мне запомнилось одно особенно грубое замечание – кто-то сказал, что сейчас мы едим “мозги убитых евреев”»{376}. Эта «шутка» показалась смешной всем, кроме самого свидетеля.

В подобной атмосфере офицерам и унтер-офицерам было очень легко набирать людей в патрули для «охоты на евреев» или в расстрельные команды, просто вызывая добровольцев. Самое выразительное свидетельство об этом оставил Адольф Биттнер*: «Прежде всего я должен заявить, что обычно по призыву ответственного за проведение акции офицера в команды палачей вызывалось достаточное количество добровольцев… Еще я должен добавить, что довольно часто добровольцев было так много, что некоторым из них приходилось отказывать»{377}. Другие не были столь категоричны, отмечая, что, помимо вызова добровольцев, офицеры или унтер-офицеры иногда выбирали будущих участников из просто стоявших рядом, обычно из тех, кто был известен как любитель пострелять. Как сообщил гауптвахмистр Бекемайер, «для небольших акций, не требовавших большого количества стрелков, добровольцев всегда хватало. Для более масштабных акций, когда требовалось очень много стрелков, добровольцев тоже было немало, но если их оказывалось недостаточно, то другие тоже привлекались в приказном порядке»{378}.

Кроме Бекемайера, на разницу между большими и малыми расстрелами указывал и Вальтер Циммерман*. Относительно последних он замечал:

Не помню ни одного случая, чтобы кого-то заставляли и дальше участвовать в расстрелах, если он заявлял, что больше не может. Что касается акций, проводимых силами группы или взвода, здесь я должен честно признать, что для этих небольших расстрелов всегда находилось какое-то количество сослуживцев, которым стрелять в евреев было легче, чем другим, так что командирам команд никогда не составляло труда найти исполнителей{379}.

Те, у кого не было желания выходить на «охоту на евреев» или становиться участником расстрельных команд, либо не скрывали своего отвращения к процессу убийств, либо никогда не вызывались добровольцами, либо старались держаться подальше от офицеров и унтер-офицеров, когда те формировали патрули и расстрельные команды. Некоторых так ни разу и не выбрали просто потому, что их отношение к происходящему было общеизвестно. Отто-Юлиус Шимке – тот, кто первым вышел из строя в Юзефуве, – часто привлекался к участию к операциях против партизан, но ему никогда не предлагали вступить в число «охотников». «Не исключено, – говорил он, – что из-за того случая я был освобожден от других акций против евреев»{380}. Адольф Биттнер также считал, что его не привлекали к участию в карательных акциях против евреев, потому что он не скрывал своего неприятия этих акций:

Должен подчеркнуть, что уже с первых дней я не оставил у своих товарищей никаких сомнений в том, что не одобряю эти мероприятия и никогда не стану добровольно в них участвовать. Так, во время одной из первых облав на евреев кто-то из сослуживцев в моем присутствии ударил еврейку прикладом, и я ударил его по лицу. Был составлен рапорт, и благодаря этому моя позиция стала известна начальству. Официально меня так и не наказали, но каждый, кто знаком с тем, как работает система, знает, что, помимо официальных наказаний, существуют мелкие пакости, которыми можно наказать гораздо сильнее. Поэтому меня стали назначать на дежурство по воскресеньям и отправлять в специальные наряды{381}.

Зато Биттнера ни разу не включили в расстрельную команду.

Густав Михаэльсон*, который, несмотря на издевки сослуживцев, в Юзефуве все время оставался у грузовиков, благодаря своей репутации также приобрел определенную неприкосновенность. Что касается частых «охот на евреев», то, как вспоминал Михаэльсон, «никто никогда не обращался ко мне по поводу этих операций. На такие акции офицеры брали с собой “настоящих мужчин”, а я в их глазах был не таким. Тех моих товарищей, кто разделял мое отношение и вел себя так же, как я, к подобным акциям тоже не привлекали»{382}.

Тактику «стой подальше» упомянул Генрих Фойхт*, объясняя, как ему удалось избежать участия в расстрелах, кроме одного-единственного раза: «Всегда можно было свободно передвинуться на пару метров, а из наблюдений я очень скоро понял, что командир взвода почти всегда выбирает тех, кто стоит к нему ближе всего. Так что я всякий раз старался встать как можно дальше от эпицентра событий»{383}. Другие, чтобы не участвовать в расстрелах, тоже старались держаться на заднем плане{384}.

Иногда расстояние и репутация не помогали, и для того, чтобы не стать соучастником убийств, требовался прямой отказ. Лейтенант Хоппнер, служивший во 2-м взводе 3-й роты, стал одним из самых усердных «охотников на евреев» и через какое-то время попытался установить такие порядки, чтобы стрелять пришлось каждому. Некоторые из тех, кто до этого ни разу не участвовал в расстрелах, именно тогда в первый раз совершили убийство{385}. Но Артур Рорбаух* не мог стрелять в беззащитных людей. «Лейтенанту Хоппнеру тоже было известно, что я на это не способен. До этого он уже несколько раз говорил мне, что я должен стать тверже. Как-то раз он сказал, что и я