Восхождение Плотника. Том 2 - Антон Панарин

фигура в богатом кафтане и с козлиной бородкой. Микула-староста собственной персоной. Он окинул нас быстрым взглядом и расплылся в улыбке. Любезной, сочувственной и абсолютно фальшивой.

— Ой, а что случилось? — осведомился он с елейной заботой. — Куда это вы так спешите? Приболел кто-то или что?

Видать Микула уже всё узнал. В деревне новости распространялись со скоростью лесного пожара. Я прошёл мимо, не удостоив его ответом. Савелий покосился на старосту и тоже промолчал.

— Савушка, говорят Борзята больше не сможет тебе травки целебные возить. Ну так уж вышло. Сам понимаешь. — крикнул Микула вслед.

— Плевать. Сам буду их собирать.

— А, ну да, да. Собирай. Эт хорошее дело. Ножки разомнёшь, воздухом свежим подышишь. — Усмехнулся староста.

Голос его сочился мёдом. А глаза блестели холодным торжеством. Когда мы отошли на пару десятков метров я спросил:

— Неужели этот идиот и правда оставит вас без сырья? Вы же единственный лекарь в деревне.

— Думаешь его это волнует? Если его родичи захворают, он отправит их лечиться в ближайший город или на дом лекаря вызовет, а на обычных селян ему плевать. Ты такую обиду нанёс Микуле, которую он ни за что не простит.

— Да и пошел он со своей обидой. Пусть лучше бы за внуками смотрел. И вообще я не понимаю, почему все так боятся этого старого хрыча?

— Ярик, тут такое дело. Староста то у нас не просто старый хрыч. Он ещё и путник. Понимаешь?

— Культиватор что ли?

— Ну типо того. С живой обращается и всё такое. — Пояснил Савелий. — Ежели он захочет, то собственноручно тебе хребет вырвет. Так что ты лишний раз не шуми. Не стоит судьбу гневить.

Услышав это я крепко задумался. Если староста культиватор, то это объясняет почему его власть нерушима. Местные боялись пикнуть пока стражник не вступился за меня. Выходит Микула не так прост как кажется, а значит я должен стать сильнее, если не хочу чтобы мне хребет вырвали…

Проклятье! Мне разве проблем не хватало? И вообще, что-то в этом мире я слишком легко нахожу людей желающих моей смерти. Внуки старосты, сам Микула, Фадей. Мягко говоря мне такой расклад не нравится.

Войдя в дом Древомира мы нашли мастера лежащим на лавке. Петруха на кой то чёрт стал делать ему компрессы, как будто это могло исцелить больное сердце. Но Петруха был рядом в трудный момент и на том спасибо.

Савелий окинул Древомира взглядом и покачал головой:

— Что-то ты совсем разваливаться начал. Никак покинуть этот мир решил? — Спросил лекарь снимая плащ.

— Не дождёшься. — Прошептал Древомир и скривился от боли.

Савелий раскрыл кожаную сумку и достал инструменты. Деревянная трубка для прослушивания, пузырьки с настойками и связку сушёных трав.

Савелий склонился над Древомиром, приложил деревянную трубку к груди старика и замер. Слушал долго, минуты три. Перемещал трубку от точки к точке. Грудина, левое подреберье, область верхушки сердца.

Потом взял запястье мастера и стал считать пульс. Губы беззвучно шевелились, отмеряя удары. Затем он оттянул нижнее веко Древомира и что-то принялся изучать.

Простучал грудную клетку костяшками пальцев. Слева глухой звук, справа звонкий. Судя по словам Савелия после пневмонии левое лёгкое по-прежнему не работало в полную силу, из-за чего остаточное воспаление давило на сердечную сумку.

Савелий выпрямился и убрал трубку в сумку.

— Выйдем, — бросил он мне коротко.

Мы вышли на крыльцо, а Петруха остался внутри с Древомиром. Холодный ветер ударил в лицо и тут же забрался под ворот рубахи. Савелий прислонился к перилам и скрестил руки на груди. Тёмные глаза смотрели на меня без сочувствия, сразу стало ясно что он сейчас сообщит не диагноз, а приговор.

— Дело худо, — произнёс он без обиняков. — Тело после воспаления лёгких совсем сдало. Сердце хрипит и бьётся неровно. Пропускает удары, потом колотится. Кровь густая, дыхание слабое.

Он замолчал и потёр переносицу.

— Видать, ему остались считанные недели. Месяц, может полтора, если повезёт. А потом, ляжет наш плотник в гроб.

— Да как так то? — голос мой прозвучал глуше, чем хотелось. — Должен же быть способ его спасти?

Савелий покачал головой.

— Если такой способ и есть, то я его не знаю, — ответил он без тени сомнения. — Сердце изношено, лёгкие повреждены. Тут нужно чудо, а я чудес не творю.

Он застегнул сумку и перекинул ремень через плечо. Профессиональная часть визита закончилась, началась коммерческая.

— Что ж, с вас за приём полтора золотых, — объявил Савелий деловым тоном. — Итого общая сумма долга выросла до четыре золотых. Расплатитесь до конца месяца. — Он поправил плащ и добавил буднично. — Зима близко, надо кое-что для дома прикупить. Ваши деньги будут как нельзя кстати.

Четыре золотых лекарю, двадцать пять Фадею, плюс по пять серебрух за каждый день просрочки. Итого я зарабатываю в разы медленнее чем вляпываюсь в новые долги. Савелий кивнул на прощание и зашагал по тропе.

Я вернулся в дом и сел на чурбак у кровати. Древомир лежал с сомкнутыми веками. Дыхание выровнялось, хрипы стали тише. Острая фаза отступила, но болезнь осталась. Засела в изношенном сердце и ждала своего часа.

Петруха стоял у стены и молча смотрел на мастера. Он шмыгнул носом и отвернулся к окну.

— Петь, иди домой, — негромко попросил я. — Отдохни, выспись. Завтра ты будешь мне нужен свежим.

Петруха помедлил, кивнул и вышел. Дверь за ним закрылась тихо, без обычного грохота. Даже силач притих перед чужой бедой.

Мы с Древомиром остались вдвоём. Лучина потрескивала в плошке. За окном потемнело из-за того что ветер нагнал тучи.

Древомир открыл мутные глаза, покосился на меня и попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой.

— Не переживай, — прохрипел он, хлопнув меня по колену. — Выкарабкаюсь. Не из таких передряг выбирался.

Его пальцы подрагивали, а хватка ослабла. Ещё неделю назад эта рука держала рубанок и швырнула промеж моих лопаток обрезок доски с такой силой, что исцелил мой сколиоз навеки вечные. Теперь эта рука едва поднималась с одеяла.

Я улыбнулся в ответ и ничего не сказал. Врать не хотелось, а правду говорить незачем. Древомир и сам всё понимал, это было видно по глазам.

Через пару минут мастер невольно закрыл глаза и уснул, как проваливаются в забытьё измученные люди. Я сидел на чурбаке и слушал его дыхание. Считал вдохи и