Уральский следопыт, 1982-09 - Журнал «Уральский следопыт»

мышку и тянет ко двору – на две растопки хватит. Летом не для тепла топят, лишь бы поесть сварить. У иных печурки летние в оградах под тесовыми крышами сложены или; в тагане варят. У Городиловых летней кухни нет, голландку мать редко топит, если дожди – тогда, обычно же на тагане готовят, в ограде. Таган-треножник на кирпичи ставят, повыше чтоб…

Шурка поднял голову и увидел сосну. Бык пересек последнюю в этом углу поляну, и они въехали в бор. В бору снега было больше, намело с полей, и тихо, как всегда. Росли здесь в основном сосны, потому бор и назывался сосновым. Много было берез, особо по краю. Осины редки. Осиновые острова – высокие сухие места – встречались в глуши бора, на островах жили лоси. «Лосиные острова» – зовут издавна мужики-охотники такие места.

Проехав немного, Шурка остановил быка, оглянулся. Дорога разветвлялась на несколько рукавов, рукава недалеко уходили в глубь леса, на версту, полторы. Краем бора подходящие деревья давно спилили – из года в год ездят сюда за дровами. Остались толстые старые березы, суковатые и корявые, такие на дрова не годились. Шурка замер, прислушиваясь: где-то неподалеку стучал клювом по стволу дятел. Повертел головой, но дятла не увидел.

– Но-о! – крикнул на быка, направляя его в один из правых рукавов. – Давай, Староста! – закричал громче, чувствуя, как трясется, не слушается нижняя челюсть. Стал прыгать, ухая, сводил-разводил руки, присел несколько раз подряд, и все никак не мог согреться, дрожал. Он знал, что скоро согреется, помашет топором, и ему станет жарко, развяжет тогда тесемки под подбородком, а то и поднимет, завернет наушники. Но сейчас… О-ох, ну и мороз-морозище! Ну и денек выпал – закачаешься!…

Бык шел, и Шурка шел за санями, отбросив на плечи воротник шубы, поглядывая по сторонам, высматривая березки по силе и не шибко далеко от дороги. Но ничего нужного не попадало – толстенные березы, таловые кусты, вон черемуха, а то все сосны: высокие, ровные и- гладкие, что идут на строительство, да кривые и суковатые. Маленькие сосеночки, с пушистыми мягкими веточками. Сорвешь с такой ветки иголки, пожуешь – запах, будто в летнюю жаркую пору в бор попал. На полузанесенных трухлявых пнях белые колпаки снега.

Шурка проехал в конец своего следа, где в декабре еще валил деревья. Вот и разворот. Но рядом со следом ни одной березы не было, да. хоть бы и была, что толку – лесиной не обойдешься, на воз две, а то и три надо. Бык остановился, Шурка снял шубу, свернул внутрь, положил па головашки саней. Саженях в пятидесяти от того места, как обрывался путь, среди мелкого ельничка росли три ровные ирогонистые березы – из каждой четыре кряжа свободно можно было выгадать.

Шурка березы эти раньше высмотрел, да обошелся другими, что возле дороги, чтобы не лезть в снег. Повернув на старый след, Шурка как-то не думал о них, не был уверен, что березы целы, их могли давно уже спилить: три недели прошло, как приезжал за дровами. Хорошо, что березы на месте, искать не надо другие, но бить дорогу к ним ему не хотелось. А если здесь, на твердом месте, оставить сани, то кряж за кряжем оттуда, в снегу по пояс, ни в какую не перетаскать. Ни волоком, ни катком, ни переброской: мужичья сила нужна. Да и мужик из такой дали вряд ли станет носить. Никто не любит съезжать с торной дороги в снег. Не каждый бык на дорогу выберется с возом.

Шурка раздумывал: не повернуть ли назад, проехать по другому свертку, поискать. Но жалко было оставлять березы. Они как свечи, без сучков до самых вершин, верных четыре кряжа, из каждой, такой возяка будет – позавидуют. А искать – найдешь ли. Эти же скоро спилят – сам же и пожалеешь потом. Нет, надо эти валить.

Шурка проворно взял веревку, привязал концы ее к бычьим рогам – узду делать было не к чему, – расставив ноги, встал стоймя на сани, и понукнув быка, шлепая веревкой-вожжами по спине, направил к деревьям. Бык шагнул сразу провалившись по брюхо.

Сверху снег ровный, не знаешь, много ли его здесь нанесло. Под снегом не поляна – кочки, пеньки встречаются от срезанных деревьев. Шурка приседал на санях, вдавливая сани в сичг, натягивая то правую, то левую вожжу. Плавно обогнул березы, выехал на прежнее место. II еще раз так проехал. И еще. Снег глубокий, кочек много: низинка тут вроде. Сейчас сани идут ле«-ко, а наложи дров – осядут на кочки, и все. А то на пень возок попадет – еще не лучше, С кочки, бывает, сдернет бык сани, а уж на пень налетел – страшнее не придумаешь: развязывай веревку, сбрасывай кряжи. Освободил сана, переложил воз, отъехал – снова пень.

Все это Шуркой было уже испытано, потому он решил не рисковать. Бык старый/ больной, слабосильный – не вывезти ему воз отсюда. Надо так сделать: свалить березы, раскряжевать, по два-три кряжа вывезти на торную дорогу, свалить там сбочь, установить сани на твердый след, наложить воз, увязать его и со спокойной душой трогаться. Лишняя работа, правда, кряжами перевозить, но что поделаешь. Зато – опаски меньше, да и не шибко-то и далеко здесь.

Так решил. Выехал на старую дорогу, развернул быка головой в бор, положил ему сена, взял пилу, топор и пошел, проваливаясь, к березам. Оглянулся: Староста ел сено. Ест – хорошо, сил наберет. Валить березы Шурка обязательно будет в сторону быка: ближе тогда возить.

Подошел к крайней березе, ударил обухом по стволу – с вершины на плечи ему, на шапку посыпался снег. Положив пилу и топор, он задрал голову посмотреть, куда клонит береза, но береза была прямая и смотрела точно в небо. Это была молодая, не очень и толстая, сильная береза, береста ее еще не потрескалась, была гладкой и плотной. И две другие березы были такие же. Они стояли недалеко, одинаковые почти, будто стали расти в один день, и росли, не стараясь перегнать одна другую, не мешая, не застя света. Отдавать кому-то такие березы грешно.

– Ух, ты! – радуясь, воскликнул Шурка. – Три сестрицы! Все равны, как на подбор! Погодите-ка, сейчас примусь за вас! Три сестрицы, три девицы, три веселых молодицы! А ну-ка, поберегитесь, матушки мои!…

В лесу Шурка разговаривал сам с собой. Работа под разговор