Ледяное сердце эриды. За гранью - Цитианка

— Так она же… — начинает он и не договаривает, потому что в тот же миг мы оба видим, как Адарис резко поднимается со своего места. Веревка за его спиной сразу натягивается до сухого скрипа, а он, стоя в полоборота к нам, смотрит уже не на нас даже, а куда то мимо, в ту точку, где заканчивается терпение.

— Я больше не собираюсь здесь сидеть.

— Ты поаккуратнее, — мотает головой Ривен. — Кольцо вбито крепко. Руки себе вывернешь.

— Я не собираюсь выламывать руки, — отвечает Адарис и в следующую секунду он резко вскидывает ногу и бьет по лампе, что лежит на перевернутом ящике. Стекло с хрустом раскалывается, и вырвавшееся на волю пламя мгновенно перекидывается на рассыпанную по полу солому. Огонь вспыхивает, облизывая край настила, и жар от него в один удар меняет воздух в сарае, вытесняя сырость дымом.

— О, великолепно, — выдыхает Ривен, таращась на растущий огонь с таким видом, будто не может решить, восхищаться этим ходом или проклинать его. — Нет, я, конечно, всегда за красивые решения, но подпаливать конюшню, пока мы все еще внутри, это уже уровень, до которого даже я редко дохожу.

— Ты с ума сошел, — говорю я резко, подаваясь вперед и глядя, как языки пламени бегут по соломе все дальше.

— Теоден твой брат. Он не даст тебе умереть, когда увидит пожар, — бросает Адарис, даже не оборачиваясь ко мне.

В ответ на эти слова дверь конюшни резко распахивается, ударяясь о стену, и внутрь, щурясь от внезапного жара, вваливается стражник, растрепанный, сонный, в наброшенном поверх рубахи кожаном жилете, и с перекошенным от страха лицом. Он на миг замирает, уставившись то на огонь у стены, то на нас, то на разбитый фонарь, и тут же срывается на визг, хватая ведро.

— Да вы совсем сдурели, — рявкает он, зачерпывая из бочки воду и выплескивая ее на пламя. — Что вы устроили? Проклятье, король мне голову с плеч снимет, если вы тут помрете.

Вода шипит, солома оседает, но огонь не гаснет до конца, только злее расползается в стороны сизым дымом, и стражник снова ругается сквозь зубы, отбивая сапогом тлеющий клочок у стены. Тяжело дыша, он мотает головой, не понимая, с какого именно безумия этой ночи ему теперь начинать разбираться. Потом, спохватившись, лезет к поясу, и выхватывает нож.

— Сейчас освобожу, только не вздумай бежать, — бормочет он, подбегая ближе ко мне.

Он режет веревку у кольца, оставляя руки связанными. Потом сразу бросается к Ривену, затем к Адарису.

— Вон отсюда, живо, — рявкает он, махнув ножом к двери.

Мы вылетаем наружу один за другим, в ночной воздух. Стражник идет последним, оборачиваясь на дверь и явно собираясь снова вернуться за водой, но я резко разворачиваюсь к нему боком и с силой врезаюсь ему плечом в грудь, сбивая равновесие, и сразу же бью лбом в нос. Он захлебывается воздухом, вскидывая руки, и я, не давая ему опомниться, наваливаюсь всем телом, придавив плечом к стене конюшни, пока он окончательно не обмякает, потеряв сознание.

Ривен, нагнувшись, подхватывает нож с земли, а я сразу опускаюсь на одно колено и подставляю ему запястья. Он быстро срезает остаток веревки, и я тут же забираю у него клинок. Не теряя времени, перерезаю путы сначала на его руках, потом у Адариса.

Ривен растирает затекшие запястья, морщится, потом вскидывает на нас глаза, и на его лице появляется дерзкая решимость.

— Ну, господа, мне туда, — говорит он, кивнув в сторону темной улицы. — Было приятно иметь с вами дело. Искренне надеюсь, что до рассвета вы не умрете, потому что мне будет обидно терять таких занятных знакомых.

И, не дожидаясь ответа, исчезает, срываясь с места так быстро, что через миг в темноте остается только слабый шорох его шагов да колыхнувшаяся тень у стены.

Я провожаю его взглядом всего секунду, потом замечаю у дровяного навеса короткий колун, с потертой деревянной рукоятью. Беру его без колебаний, и киваю Адарису в сторону конюшни, где за дощатой перегородкой уже тревожно мечутся кони.

— Нужно бежать. Возьмем лошадей.

Он кивает без лишних слов и мы бросаемся к стойлам, срывая засовы. Лошади в панике бьются о перегородки, и я хватаю первую попавшуюся уздечку, накидываю ее на шею вороного жеребца, который рвется в сторону выхода.

И именно в этот момент со стороны внутреннего двора раздаются крики. Кто-то орет про пожар, кто-то про узников, кто-то требует воды, и среди этого суматошного гама вдруг прорывается голос, который я узнаю раньше, чем вижу самого человека. Теоден вылетает из бокового прохода едва босой, в ночной рубахе, поверх которой наспех наброшен темный плащ, волосы растрепаны, глаза злые и еще не до конца проснувшиеся, но уже ясные настолько, что он мгновенно понимает все. За ним бегом выходит Эрис, такая же наспех одетая, в светлом платье под легким плащом, с распущенной косой, выскользнувшей из-под капюшона.

— Каин, стой! — орет Теоден. — Да ты совсем рехнулся? Стой, я сказал!

Но я уже вскакиваю в седло и даже не оборачиваюсь к нему. Если сейчас начну слушать его, что-то объяснять или хотя бы на миг увижу в нем брата, а не помеху, мы уже никуда не убежим.

Адарис взлетает на серую кобылу следом за мной, и мы срываемся с места, направляя лошадей к арке выезда из заднего двора, где в обычные дни ездят слуги и подвозят сено. Позади снова слышу Теоденов крик, уже яростнее, потом металлический звон, чей то приказ перекрыть ворота, и сердце у меня сжимается, потому что, конечно, они не дадут нам просто вылететь в ночь на глазах у всей стражи. У самых ворот уже выскакивают двое караульных, один тянет тяжелый засов, второй вместе с подоспевшим конюхом наваливается на створку, смыкая проход быстрее, чем мы успеваем проскочить.

— Влево, — бросаю я Адарису, резко осаживая коня и уводя его от закрывающейся арки.

Мы одновременно сворачиваем, и лошади уносят нас вдоль стены, мимо колодца, штабеля пустых бочек и кучи дров. За спиной уже слышу, как Теоден тоже требует коня, как стража мечется, не понимая, ловить нас, тушить конюшню или выполнять сразу все, а Эрис, перекрывая общий гул, кричит что-то про северную калитку.

Значит, соображает быстрее многих, значит, скоро перекроют и