Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

за столом, с пером, в том же платье, в совершенно подобных обстоятельствах. И так обстоит дело с каждым. / Все эти планеты гибнут одна за другой в обновляющем пламени, чтобы из него возродиться и вновь погибнуть, – монотонное утекание песочных часов, которые сами по себе переворачиваются и вечно опустошаются. Это всегда старинная новизна и всегда новая старина. / Не улыбнутся ли охотники до внеземной жизни при виде этого математического вывода, который предоставляет им не только бессмертие, но и вечность? Число наших двойников бесконечно во времени и в пространстве. По совести, большего и требовать нельзя. Это двойники из плоти и крови, более того, они в пальто и панталонах, в кринолине и шиньонах. Это ни в коей мере не призраки, это увековеченное сегодня. / Но есть один большой недостаток: нет прогресса. Увы, нет! Это – вульгарные переиздания, перепевы старого. С одной стороны – экземпляры миров прошлого, с другой – будущего. Открытой остается одна глава – с чаемыми разветвлениями. Не забудем, что всё, что могло бы быть здесь, есть где-то в ином месте. / Прогресс здесь только для наших потомков. У них больше шансов, чем у нас. Всё прекрасное, что увидит наша планета, наши потомки уже видели, видят в этот самый момент и будут видеть всегда, разумеется в виде двойников, которые им предшествовали и которые придут вслед за ними. Сыновья лучшего человечества, они уже осмеяли и освистали нас на мертвых планетах, придя туда после нас. Они продолжают нас бичевать на живых планетах, откуда мы уже исчезли, и будут преследовать нас своим презрением на планетах, которые должны родиться. / И они, и мы, все хозяева и все гости нашей планеты, мы возрождаемся узниками того мгновения и того места, которые нам назначаются судьбой в ряду ее превратностей. Наша неизбывность – ее аппендикс. Мы все лишь частные феномены ее воскрешений. Люди XIX века, час наших явлений установлен раз и навсегда, и мы всегда возвращаемся теми же самыми, самое большее – с перспективой счастливых вариантов. Нет ничего утешительного для нашей жажды лучшего. Что тут поделаешь! Я не искал удовольствия, я искал истину. Здесь нет ни откровения, ни пророчества, просто выводы из спектрального анализа и космогонии Лапласа. Эти два открытия делают нас вечными. Бальзам на душу? Давайте им воспользуемся. Мистификация? Смиримся <…> В сущности, она меланхолична, эта вечность человека через звезды, а еще печальнее это заточение братских миров неумолимым барьером пространства. Сколько идентичных популяций, которые проживают свою жизнь, не подозревая о взаимном существовании! Да нет. Мы открываем это в XIX веке. Но кто захочет в это поверить? / Вплоть до сего дня прошлое было для нас варварством, а будущее – прогрессом, наукой, счастьем, иллюзией. Это прошлое наблюдало, как на наших планетах-близнецах исчезали блистательные цивилизации, не оставляя никаких следов, они и впредь будут исчезать, оставляя оных не больше. И будущее снова увидит на миллиардах планет тьму неведения, глупостей, жестокостей минувших времен. / В настоящий час вся жизнь нашей планеты, начиная с рождения и заканчивая смертью, разворачивается во всех подробностях день ото дня на мириадах братских звезд со всеми своими преступлениями и своими несчастьями. То, что мы называем прогрессом, замуровано на каждой планете и вместе с ней исчезает. Всегда и повсюду в земной темнице одна и та же драма, одни и те же декорации на одной и той же тесной сцене: шумное человечество, упивающееся своим величием, считающее себя центром Вселенной и живущее в своей тюрьме как в бескрайнем пространстве, чтобы вскоре погрузиться во мрак вместе с планетой, с глубоким пренебрежением несущей груз его гордыни. Одна и та же монотонность, одна и та же неподвижность на чуждых звездах. Вселенная бесконечно повторяется и топчется на одном месте. Вечность невозмутимо разыгрывает в бесконечности одни и те же представления» [367]. Ibid. P. 73–76.

Отсутствующий фрагмент посвящен «утешению» картиной, в которой исчезнувшие с лица земли любимые в этот момент на другой звезде общаются с нашим подобием, приняв облик подобия самих себя.

[D 7; D 7a]

«Продумаем эту мысль в ее самой страшной форме: существование как оно есть, без смысла и цели, но неизбежно повторяющееся, без финала в Ничто: вечное возвращение». Friedrich Nietzsche. Der Wille zur Macht. S. 45 [368]. «Мы отрицаем конечные цели: если бы у существования была цель, она была бы достигнута». Ibid. S. 46.

[D 8, 1]

«Учение о вечном возвращении должно содержать научные предпосылки». Ibid. P. 49.

[D 8, 2]

«Однако старая привычка помышлять всему происходящему цель <…> столь сильна, что мыслителю трудно саму эту бесцельность мира не помыслить себе опять-таки как намерение. На эту уловку – что мир, таким образом, от своей цели уклоняется <…> – должны попасться все те, кто желает декретировать миру способность вечной новизны». Ibid. 369 [369]. «Итак – способности к вечной новизне у мира тоже нет». Ibid. S. 370 [370].

[D 8, 3]

«Мир <…> живет сам собою: его экскременты – это его питание». Ibid. S. 371 [371].

[D 8, 4]

Мир «без цели, если цель не лежит в счастье круга, без воли, если только петля возвращения к самому себе не имеет доброй воли». Ibid. S. 374 [372].

[D 8, 5]

О вечном возвращении: «Великая мысль как голова Медузы: все черты мира застывают; оцепенение предсмертной агонии». Friedrich Nietzsche. Aus dem Nachlaß 1882–1888. S. 188 [373].

[D 8, 6]

Мы создали труднейшую мысль – создадим же теперь существо, для которого она будет легкой и радостной. Friedrich Nietzsche. Aus dem Nachlaß 1882–1888. P. 179 [374].

[D 8, 7]

Аналогия: поздний поворот к естественным наукам у Энгельса и Бланки.

[D 8, 8]

«Если мир позволительно помыслить как определенную величину силы и как определенное число центров силы – а всякое другое представление остается <…> непригодным, – то из этого следует, что в той великой игре в кости, с какой можно сравнить его существование, ему, миру, суждено проделать поддающееся исчислению количество комбинаций. В бесконечном времени любая из возможных комбинаций рано или поздно, но когда-нибудь была бы достигнута; больше того – она была бы достигнута бесконечное число раз. А поскольку между каждой „комбинацией“ и ее следующим „возвращением“ должны были бы пробежать вообще все из еще возможных комбинаций <…>, то тем самым был бы доказан круговорот абсолютно идентичных рядов <…>. – Эта концепция не безусловно механистическая: ибо если бы она была таковой, то обусловила бы не бесконечное возвращение идентичных случаев, но финальное состояние. Но поскольку мир его не достиг, мы должны считать этот механизм несовершенной и промежуточной гипотезой». Nietzsche. Der Wille zur Macht. S. 373 [375].

[D 8a, 1]

В идее вечного возвращения историзм XIX века опрокидывает сам себя. Согласно ей, каждая традиция, даже самая недавняя, наследует то, что уже разыгрывалось в незапамятной тьме времен. Традиция тем самым приобретает характер фантасмагории, в которой праистория выходит на сцену в самых современных нарядах.

[D 8a, 2]

Замечание Ницше о том, что учение о вечном возвращении не является механистичным, похоже, выдвигает феномен perpetuum mobile (ничем иным мир не может быть, согласно его учению) в качестве аргумента против механистического мировоззрения.

[D 8a, 3]

К проблеме модерна и античности. «Ставшее неустойчивым и бессмысленным бытие и ставший непонятным и бессмысленным мир сходятся в воле к вечному возвращению того же самого, пытаясь на пике модерности [Modernität] повторить в символическом образе греческую жизнь в живом космосе зримого мира». Karl Löwith. Nietzsches Philosophie der ewigen Wiederkunft des Gleichen. S. 83 [376].

[D 8a, 4]

«К вечности – через звезды» написано спустя четыре, максимум пять лет после смерти Бодлера (одновременно с Парижской коммуной?). – В этом произведении показано,