Война глазами мальчишки - А. В. Вавилов

вероятности, сказывался наш возраст. А в этом возрасте разница в три года — дело великое. Но вначале я расскажу об ужине. В первый ужин ложка, захваченная из дому была мною использована. Ужин был праздничный, благодаря стараниям нашей хозяйки. Даже, я бы сказал не каждый ужин у матери в обычный день был такой. Я удивился обилию мяса. Это уже не зависело от гостеприимства хозяйки. Тут постарались товарищи. Не обошлось без помощи старшины отряда. На второе блюдо была картошка с большим куском мяса и с подливой, надо сказать отличной. Кончился ужин хорошей кружкой молока. В партизанском крае коровы были сохранены у всех хозяев. После ужина мы всем отделением пошли ночевать в сарай (по белоруски — пуня). Спали на сене. Лучшего отдыха и желать было нельзя. На второй день мы завтракали опять вместе. Познакомились с семьей хозяйки. С ней жила дочь с мальчиком, лет восьми. Дочь во время войны с фашистами, приехала из города Витебска. Мальчик был хороший, вежливый и бойкий. Он громко для всех объявил, что его зовут Витей, а его фамилия Вечерский. И еще раз в заключение он заявил, что он — Витя Вечерский. После завтрака на второй день мы, новенькие, в сопровождении командира взвода Кондратьева пошли в штаб отряда для знакомства с командиром отряда. И вот мы подходим к дому, где размещается штаб отряда. Это был обычный дом, или хата, по белорусски. Это типичное строение, состоит из единственной, просторной комнаты. Одна четверть этой комнаты занимает не менее просторная печь. Дом имел сени. Тоже просторное помещение, несколько уступающее жилой комнате. В летнее время сени служат местом отдыха. Мы вошли в комнату. За столом, стоящим почти в центре комнаты, сидел человек, худощавый, крупный, видимо, высокий, с продолговатым лицом. Он внимательно смотрел на нас, когда мы входили в штаб. Нам разрешили присесть. Мы поздоровались и сели на скамью. Кондратьев доложил командиру о нас. В конце рассказа о нас, он добавил, к моему неудовольствию, что при расставании больше всех плакала о сыне мать Вавилова. При этом Кондратьев кивком головы показал на меня. Командир отряда переспросил мою фамилию. У меня забилось сердце. Мне казалось, что сейчас командир выскажет сомнение в целесообразности зачисления именно меня в отряд. Во всяком случае, казалось мне, выскажет мне свои упреки, до чего, мол, дожился Вавилов, что о нем плакала мать больше всех. Словом, я стушевался. Командир помолчал несколько минут и, к моему удовольствию, начал говорить, обращаясь к нам, новичкам. К счастью, он не стал заострять внимание на то, о ком плакала больше мать. Он стал характеризовать нашу будущую жизнь. Говорил о будущих боях с фашистами, которые могут начаться в любой час, о трудностях, ожидающих нас впереди. В конце беседы командир спросил нас всех сразу: — «Как вы поступите, если я прикажу кому-нибудь из вас поползти одному на железнодорожное полотно и заминировать его?». На этот вопрос первым тотчас ответил Шура Лядин. Он сказал: — «Если поползешь ты, то поползу и я!» Этот ответ покоробил меня и я сжался от досады. Меня удивило обращение Дядина к командиру на «ты». У меня пронеслось в памяти обращение в школе к учителю. И поэтому такое обращение резануло мне ухо. Тем более за Дядиным подобного не водилось. Возможно, он это сделал исходя из ложного понимания своей значимости. Но Степан Логинович не обратил внимания на форму обращения к нему. Видимо, он не хотел ставить Дядина в неловкое положение. В конце концов, отряд — это не школа. Потом сам, мол, присмотрится к форме обращения к командирам. Командир повторил свои вопрос, немного конкретизировал его. Он спросил: «А как ты поступишь, — теперь уже обращаясь конкретно к Дядину, когда я сам не поползу на полотно, а прикажу тебе ползти туда одному?».　

Дядин выбрал компромиссный ответ. Он ответил: «Ну, если надо и ты прикажешь, то поползу». Командир одобрительно отнесся к такому ответу. В конце беседы командир отряда «За свободу» Второй Калининской бригады Иванов Степан Логинович сказал: «Я принимаю вас бойцами партизанами отряда «За свободу» во второй взвод, которым командует Кондратьев Павел Павлович. Будьте достойными партизанами».　

Беседа закончилась. Мы встали, попрощались, как умели и вышли. По прибытии на квартиру мы были устроены официально там, где нас приняли первый вечер. После возвращения нас от командира отряда, мы не знали, что нам делать. Каждый из партизан занимался своим делом. Некоторые вообще ничем не занимались. И нам это было совсем непонятно. Непонятно потому, что эти люди рады тому, что находятся в отряде, в безопасности. Они этого отдыха заслужили за неделю, которую они провели перед тем, как нас привели в отряд. Да, нам было непонятно, как это можно просто отдыхать. Я даже в то время думать об этом не умел. Мне показался этот день самым скучным. Попав в новые условия, трудно было найти дела. Занятий, которые бы интересовали меня, не было. Боев и тревог тоже. Люди, знавшие и бои и тревоги, наслаждались спокойствием. Мне же казалось это не партизанское занятие. Просто времяпрепровождение. А для настоящих партизан наступила пора передышки. Все знали, что такие передышки в партизанской жизни бывают редкими и нужно пользоваться ими. Для меня же эти передышки становились невмоготу. Я тяготился этим. Боевых событий не было, а маленькие мальчишечьи милости в боевом отряде не существовали. Все время я мечтал о том, что пойду в партизанский отряд. А вот пришел в отряд, а тут делать нечего. Страшная тоска овладела мною. Мне казалось, что партизаны будут так вечно отдыхать, а война пройдет мимо их. И им только скажут, что война окончена. Теперь я стал думать о том, что, пойдя в этот отряд, я свалял дурака. Ведь можно было воевать, находясь дома. Можно было делать засады на фашистов в одиночку. Натягивать, например, проволоку, ловить разъезжавших в одиночку немецких мотоциклистов. Наносить им смертельные раны путем всевозможных ловушек. Какая-то тоска овладела мною. Тогда я еще не понимал, что тосковал о матери, брате, тосковал по дому, по детству, по всему тому, что составляло мою жизнь. Я еще желал играть в войну, а не воевать. Я стал подумывать об уходе из отряда. Помаленьку стал агитировать своих друзей уговаривать командира взвода Кондратьева, чтобы тот упросил командира отряда отпустить нас домой. Для вида, они соглашались со мной, что делать там в отряде нечего, но на деле они никак не думали действовать. Я же требовал действий