Призвание - И. ?. Григорьев

И Ленка ушла. Когда Катя опомнилась, та была уже далеко.

— Лена, Ле-на! — кинулась вслед Катюшка. Догнала, подхватила подругу, отдышавшись, заговорила:

— Лен, ты меня прости, погорячилась. Но ты пойми, там фронт и здесь у нас фронт, а ты дезертируешь.

— Оставь ты! — Лена зло дернула руку. — Тоже мне агитатор нашелся. Меня не проймешь, один раз в жизни живу.

— Вот ты какая?! — опешила Катя. Остановилась посреди дороги, долго смотрела на удаляющуюся фигуру, потом неожиданно разрыдалась. — Гадина, эгоистка! — шептала она, размазывая слезы по грязному, обветренному лицу.

Ленка так и не вернулась. Катя не выдержала, пошла к ней домой. Та гладила яркое цветастое платье, мать развешивала тюлевые шторы.

— Проходи, проходи, Катюша, — засуетилась тетка Дарья, — к нам ведь почти никто не ходит, а Леночке так не можется, так не можется. Она ведь у меня с детства хворая.

— Брось ты, мама, стонать, — оборвала дочь. Потом хмуро спросила Катю: — Что, опять агитировать?

— Нет, — усаживаясь на сундук, сказала Катя. — Просто хочу спросить, есть ли у тебя совесть.

— Со-весть? — насмешливо протянула Лена. Неожиданно дернула со стола платье, бросила на пол и, прищурив черные красивые глаза, подступила к Кате: — Есть! Все у меня есть! Совесть, красивые платья, туфли, сама я видишь какая… А ты? Кто на тебя посмотрит? Кнопка в комбинезоне.

Обидой захлестнуло грудь, захотелось вскочить, ударить по этому красивому, кривляющемуся лицу. Сдержалась. Встала, пошла, у порога остановилась и тихо сказала:

— Кукла ты, без души, без чувств.

— Девочки, да что это вас мир не берет, — запричитала тетка Дарья. — Леночка, как тебе не стыдно, ведь она гостья.

Хлопнула дверь, и в комнате стало тихо.

Осталась Катюшка без напарницы. Подымалась утром разбитая, с тяжелой головой, брала с собой небольшой узелок с краюхой хлеба и картошкой и шла к своему «ХТЗ». Приходила домой поздно вечером. Устало, прямо в комбинезоне валилась на пол, сонно бормоча:

— Мамочка, я только на минутку, а потом встану и поем. — Тут же засыпала, а перед глазами плыло, кружилось черное поле. Напрасно Евдокия Ивановна старалась разбудить ее. Катя не просыпалась. Тогда мать садилась рядом с дочерью, гладила огрубевшей, изрезанной глубокими морщинами рукой мягкие волнистые волосы и смотрела на руки дочери. Хотя они не касались камня, не купались в глиняном растворе, но были точно такими же, как у матери.

Как было ни трудно, кроме Ленки, никто из девчат не отступил. Прошедшие дожди, теплая солнечная погода вселили в народ надежду: будет урожай. В один из таких дней Катя прибежала домой такая же солнечная, яркая.

— Мама, — с порога выпалила она, — меня премировали! Разверни, посмотри, что там. А то у меня руки…

Креп-жоржетовая желтая кофточка и галоши на высоком каблуке выпали из свертка на стол.

…Не слышно, как осенние листья, падают упругие страницы альбома. Вот еще одна фотография. Группа смеющихся девушек, и среди них она. Это ее подруги, доярки.

На ферму она пришла после того памятного дня…

Вести с фронта приходили одна другой радостнее. Женщины все чаще стали поглядывать на дорогу. Ждала окончания войны и Катюша. Ждала и мечтала. Вот приедут односельчане и удивятся: Катька-то — кнопка, а гляди-ка — трактористка. А она и виду не подаст, дескать, что здесь особенного. Теперь она работала на «Универсале». «Как раз тебе под рост», — пошутил бригадир, вручая ей новый трактор. Катя была довольна машиной. Смазывала каждый винтик, чистила, мыла керосином. Леонтий Кисляков часто похваливал ее, ставил в пример.

Однажды, весело напевая, Катя делала перетяжку подшипников.

— Так, милый, теперь все в порядке, — как врач с пациентом, разговаривала она с машиной. — Сейчас мы посмотрим, как ты работать будешь.

Достала заводную рукоятку, подошла к радиатору. Рукоятка поворачивалась туго. Собрав все силенки, Катя резко крутнула. И в тот же миг рукоятка сыграла в обратную сторону, со страшной силой ударила по руке. Охнув, Катя присела. «Подшипники затянула крепко», — мгновенно пронеслось в голове.

— Катька, что с тобой? — бросилась к ней подружка Любаша Соловей.

— Да вот закапризничал мой «Универсал», погладил меня рукояткой по руке, — стараясь улыбнуться, ответила Катя.

Улыбка получилась жалкой, вымученной. Любаша посмотрела на безжизненно повисшую руку, на бледное лицо с росинками пота и побежала на стан к бригадирской лошади. Дорогой, покачивая ноющую руку, Катя пыталась шутить: «Ничего, Любка, до свадьбы все заживет, ты не расстраивайся». Любаша страдальчески смотрела на нее и торопливо погоняла лошадь.

Доктор Кате не понравился с первого взгляда. Толстый, как куль с мукой, холодные, бесстрастные глаза за двойными стеклами очков. Он почему-то повторял бесчисленное множество раз слово «милая».

— Все ясно, милая, — осмотрев руку, сказал доктор, — перелом. Отработалась, милая, на тракторе.

Кате показалось, что эти страшные для нее слова доктор произнес даже с радостью. И после его слов сразу стало пусто на душе, удесятерилась ноющая боль, и она горько заплакала.

— Кать, не надо, — обнимая вздрагивающие плечи подруги, торопливо выдыхала Любаша, — не прав доктор, он же не знает, какая ты.

Доктор оказался прав. К трактору ее больше не допустили. Первое время на молочно-товарной ферме Кате казалось тесно и скучно. Манили к себе поля, бередила душу песня моторов. Потом пообвыкла, с головой ушла в работу. Подруги скучать не давали. Вечерами собирались все вместе в клубе или просто на улице, на бревнышках. Катя играла на гитаре, а подруги пели. Вот в один из таких вечеров заприметил ее Сашка Калашников. Он и раньше ее знал, учились в одной школе, но никогда не обращал внимания: были девчонки другие. А тут встретил и удивился.

— Вот ты какая стала? Не узнаешь, — присаживаясь к Кате, не скрывая восхищения, сказал он.

— Какая? — насмешливо спросила она.

— Ну, как цветок, пока не расцвел, его и не видно было.

— О-о, ты, как поэт, говоришь, — рассмеялась Катя.

Скоро Катя стала женой Александра Калашникова. Родилась Таня, за ней Галя.

А потом в их семье появилась еще одна Таня, Таня маленькая. Катя принесла ее не из роддома. Принесла, бережно положила на кроватку и тихо сказала:

— Саш, ты понимаешь, я не