Голоса из мглы - Александр Науменко

эфире раздался жуткий, влажный звук, будто разрывают мокрую ткань. Или разрывают грудную клетку. Сквозь этот звук пробился крик Федотова, но кричал он не от боли. Он кричал слова, которые не имели смысла:

— Гравитация! Вектор изменился! Нас тянет не вниз! Нас тянет ВОВНУТРЬ! Не смотрите на горизонт! Горизонт — это… Боже! Оно…

Затем, долгая тишина. И тот самый хлопок, похожий на удар стальной двери.

Связь прервалась. После этого эфир заполнился монотонным писком аварийного маяка.

Я поднял на ноги дежурную смену, вызвал береговую охрану. Катер вышел немедленно. В три часа ночи с моря доложили, что «Бореал 3» дрейфует у косы Долгой, освещение включено, дизели заглушены.

Когда буксир притащил «Бореал-3» к причалу, уже светало. Судно выглядело так, будто побывало в аду и вернулось. Краска на левом борту, том, что был обращен к морю, исчезла. Не облупилась, а была растворена, обнажив металл, который покрылся странным, радужным налетом, похожим на бензиновую пленку, только твердым.

Пограничники и мы поднялись на борт. Тишина стояла такая, что звон карабина о леер казался выстрелом.

В рубке царил идеальный порядок, если не считать того, что все карты были залиты той самой черной жидкостью, о которой говорил Костя. Она пахла йодом и гнилью. Но самое страшное ждало нас в кают-компании.

Все семеро находились за столом. Они не были разбросаны, не было следов борьбы. Они сидели в позах, имитирующих обычный ужин, но… их тела.

Кожа у них стала полупрозрачной, пергаментной. Сквозь неё просвечивали вены, которые стали черными. Но не это заставило молодого мичмана из береговой охраны выблевать завтрак прямо на палубу.

Их глаза. Глаз не было. Глазницы были аккуратно, хирургически точно заполнены идеально круглыми гальками. Обычной морской галькой, отшлифованной до блеска. А рты… Рты были открыты в беззвучном крике, и из горла каждого торчал пучок водорослей. Свежих, ярко-зеленых, какие растут только на больших глубинах, куда не проникает свет.

Патологоанатом, старый циник дядя Паша, который в 90-е повидал такое, что можно книги писать, вышел из морга бледный как стена. Он курил одну за одной сигарету. Руки у него тряслись.

— Я не знаю, что писать в протоколе, — сказал он мне тогда шепотом, отведя в сторону. — У них нет внутренних органов, Петрович. Вообще. Желудок, печень, кишки, всё растворилось. Превратилось в однородную желеобразную массу. Сохранились только легкие. Но они… они увеличены в три раза. И заполнены водой. Но не нашей, азовской. Я сделал анализ. Соленость воды в их легких, 40 промилле. Как в океане. Или как в первичном бульоне, из которого жизнь выползла миллионы лет назад. И еще… в этой воде живут микроорганизмы. Они светятся, Петрович. Я выключил свет в секционной, и их грудные клетки светились изнутри тусклым голубым светом.

Виталика увезли в ту же ночь. У него случился обширный инсульт. Он выжил, но превратился в овощ. Сидит теперь в интернате под Ростовом, пускает слюни и целыми днями рисует круги. Тысячи черных кругов, один в другом.

А потом началось самое мерзкое. Город наводнили слухи. Шептались на рынке, что гробы были закрытыми не просто так. Говорили, что тела весили непомерно много. Что когда несли ящик с Лобановым, им казалось, что внутри перекатывается вода.

Сразу после инцидента на косу приехали «серые». Не милиция, не ФСБ, а какие-то странные мужики в гражданском, на машинах без номеров. Они оцепили район маяка на трое суток. Местные пацаны, что бегали туда смотреть, клялись, что видели, как люди в костюмах химзащиты сжигали песок огнеметами. Выжигали целые пласты пляжа, где стоял буксир с прицепленным траулером. А сам «Бореал»… Его не распилили. Его затопили. Я знаю это точно. Ночью вывели на глубину и открыли кингстоны. Потому что металл начал расти. На рубке появились наросты, похожие на кораллы, но мягкие и пульсирующие. Судно становилось частью той экосистемы, которую принесло с собой.

Я передал магнитофонную плёнку следствию. Спецов из Краснодара заинтересовали загадочные фразы: «Возврата нет», «Вода помнит», «Оставьте кожу, плоть и кости». Они замедляли запись, искали помехи, но шёпот звучал чисто, без наложений. Эксперты филологи не определили акцента, а физики отметили странную форму волн.

Все прошедшие годы я пытался объяснить происшествие. Редкая электрическая аномалия, массовый психоз? Однако воспоминание о тумане, идущем против ветра, уничтожает любую логику. Я многократно возвращался на косу в надежде, что море подскажет ответ, но оно молчало, лениво перекатывая валуны.

С тех пор я больше не называю Азовское море ласковым. Для меня это бездонный коридор, где ветра уносят имена. Лобанов, Федотов, все семь.

Следствие зашло в тупик. Пленку изъяли «люди в штатском», мне дали подписку о неразглашении сроком на двадцать пять лет. Официальная версия: отравление суррогатным алкоголем и групповая галлюцинация, приведшая к падению за борт, хотя тела нашли сухими в каюте, но кого это волнует?.

Я уволился через месяц. Не мог больше слышать шум эфира. Каждый раз, когда сквозь белый шум пробивался треск, мне казалось, что я слышу тот скрежет хитина и влажное чавканье.

Теперь я живу далеко от моря, в средней полосе. Здесь леса, болота, тишина. Но иногда, когда осенью опускается густой туман, я закрываю все окна, занавешиваю шторы и включаю музыку погромче. Потому что я знаю, вода помнит. Вода есть везде. В трубах, в дожде, в нас самих. Мы на 80% состоим из того, что убило экипаж «Бореал-3».

Иногда я смотрю на свои вены на запястьях и мне кажется, что они чернеют. А во сне ко мне приходит Лобанов. Он стоит у моей кровати, мокрый, с галькой в глазницах, и протягивает мне руку, с которой капает слизь. Он открывает рот, полный водорослей, и я слышу не его голос, а тот, из мглы:

— Ты слышал нас. Ты, свидетель. Сосуд готов. Мы идем за снами.

Я перестал есть рыбу. Не из-за вкуса. А потому что я знаю: всё, что живет в воде, видело ИХ. Каждая креветка, каждый карась носит в себе частицу той тьмы. Мы едим их, и тьма входит в нас. Медленно, клетка за клеткой, мы становимся готовы к «возвращению».