Зов лисы - Валерий Сергеевич Горшков

бы вслух, она, может быть, и осталась бы. Присутствовало в собранном безучастии здешних жильцов что-то притягательное, чего ни в прежней детдомовской, ни в предстоящей самостоятельной жизни Агата иметь не могла.

— Агата Борисовна, нам сюда, — поторопила её Мирослава.

Пройдя сквозь коридор к лестнице, они поднялись на второй этаж, где по обе стороны в шахматном порядке расположились двери в комнаты. Старательно вычесанный ковёр поглощал шаги, взамен источая едва уловимый запах воска для полов.

В кармане звякнул телефон. Пришло сообщение от Лилии Семёновны.

«Агаточка, я знаю, ты пыталась мне писать. Не стесняйся, что бы там ни было, мы же договаривались. Не копи в себе, если что-то тревожит — говори. Любую мелочь. Будет проще и точнее голосовыми. Выговаривайся, это важно, а я всегда на связи».

Задержав на секунду палец над испускающим голубой холод дисплеем, Агата смахнула оповещение в сторону. Мирослава к тому моменту прошла вдоль левой стены практически до середины и без стука распахнула дверь, скрывшись за ней.

Агата помедлила. Она поняла: наступила последняя возможность бросить свою навязчивую идею, уехать отсюда подальше, забыть то немногое, что ещё осталось в её голове, и отказаться от встречи с отцом, которого она едва помнила. А помнил ли он её? Какой он сейчас?

Пока кружащие вокруг мысли беспорядочно жалили её, Агата продолжала идти к открытой двери. Хотела ли она этого или нет, но это было нужно сделать. Ради мамы, ради неё самой.

Едва она заглянула внутрь, стало понятно, что её отца в комнате нет — только высохший, трясущийся старик, от которого, несмотря на чистую одежду, тянуло приторно-сладковатым потом. Она оглядела небольшое помещение с широким окном, тумбочкой и единственной кроватью, прежде чем осознала: этот старик и есть её отец. А ведь ему всего пятьдесят два.

— Папа? — с сомнением спросила она.

В её памяти о нём остались русые волосы, смуглая кожа, волевой подбородок под тонкими губами, но ничего этого она не увидела. Перед ней в инвалидном кресле у самого подоконника устало храпел седой немощный калека с ввалившимся ртом. Губы ему заменяли бесчисленные морщины, а некогда загорелая кожа стала пепельной, покрытой пигментными пятнами. Она не узнавала его.

— Борис Афанасьевич, — позвала склонившаяся над ним Мирослава. — Борис Афанасьевич, смотрите, кто к вам пришёл!

Медленно, будто на это потребовались все оставшиеся у него силы, старик приоткрыл веки, и Агата чувствовала, что по её щекам готовы побежать слёзы. Это был он. Несмотря на возраст и общее состояние, глаза его оставались ясными и оказались полной копией её собственных — глубокого синего, почти ультрамаринового оттенка.

— Тут ваша дочь! — оповестила Мирослава.

Отец повернулся к Агате. По его подбородку потянулась густая слюна, повиснув над коленями. Мирослава поспешила убрать её салфеткой.

— Это я, Агата, — улыбнулась та.

Но он с её словами не был согласен. Мотнув головой, отец медленно набрал воздуха в грудь.

— Нет, — выдохнул он. — Это не ты.

Слёзы ещё сильнее рвались заструиться по лицу Агаты. Но она даже не предпринимала попытки их утереть — знала, что, как бы сильно те ни просились наружу, выйти не смогут. Плакала она лишь внутренне, и это не были слёзы обиды — скорее облегчения. Неизвестность ушла, и отец действительно пребывал в таком плохом состоянии, как предупреждала Мелгуева. Вот только отказываться от него Агата не планировала.

— Я пришла за тобой, — сказала она, опускаясь рядом на колено. — Мы поедем домой.

Отец не сжал её ладонь в ответ. Его мозолистая и холодная кожа ощущалась почти неживой. Он безучастно отвернулся к окну. Солнечный свет ударил его по глазам, но даже не заставил поморщиться.

— Ну вот, опять связь потерял, — бросила под нос Мирослава.

— Чего? — не поняла Агата.

— Отец ваш себя забывает, — проговорила Мирослава. — Только этим его можно на время взбодрить.

Она потянулась к шкафу и взяла с него небольшой радиоприёмник на батарейках. Щёлкнула кнопка, зашипела пустая волна. Мирослава повращала колёсиком, добавляя громкости, и начала туда-сюда мотать стрелку по шкале частот, вызывая помехи.

Звук мгновенно вернул отцу осознанность. Он машинально прикрыл глаза рукой, вновь поворачиваясь к Агате. Только через мгновение она поняла, что он смотрел не на неё — на приёмник в руке стоящей рядом Мирославы. Та поспешила его выключить.

— Вы действительно собираетесь его забирать? — усомнилась она.

— Иначе я бы не приехала, — выдохнула Агата.

Поднявшись, она уверенно схватила кресло за ручки и развернула к выходу.

— Соберу его вещи и принесу вниз, — проговорила ей вслед Мирослава.

В коридоре её уже ждали два санитара. С кивком вместо приветствия они подхватили кресло за подлокотники и, легко подняв, понесли вниз по лестнице. Агате оставалось только поспевать за ними.

— Спасибо, — поблагодарила она.

Молчаливые санитары улыбнулись в ответ, но как-то нечётко, будто улыбок на рабочий день им выдали немного и расходовать их попусту на банальную вежливость они не видели смысла.

Вновь проходя мимо телевизорной, Агата задержалась. Опера всё продолжалась, а зрители так же немо наблюдали за ней. Молчал и персонал. Осознание того, что весь интернат утопал в безмолвии, стало для Агаты неожиданностью. Не могло же всем здесь быть настолько комфортно, что они понимали друг друга без слов или не нуждались в диалогах.

— А я ведь тебя тоже не сразу узнала, — проговорила она, чтобы нарушить всеобщее молчание.

Голос её эхом прокатился вперёд по коридору к кабинету директора — туда, куда она катила коляску.

— Я тебя совсем другим помню, — продолжала Агата. — Хотя, по правде, скорее не помню таким…

Он запрокинул голову, чтобы взглянуть на неё, но она так и не подобрала нужное слово.

— Подожди меня здесь, — попросила она возле кабинета Мелгуевой.

Коротко постучав, Агата заглянула внутрь.

— Да-да, — отозвалась директор, всё так же погружённая в бумаги.

— Варвара Ивановна, мы уезжаем, — сказала Агата.

— Угу, — буркнула директор, подписывая что-то.

Она черканула ещё раз и с размаху шлёпнула печатью так, что аж ложечка в кружке на её столе звонко подпрыгнула.

— Ну подписывайте, чего стоите? — поторопила Мелгуева.

Похоже, редкое проявление откровенности, которое совсем недавно наблюдала Агата, уже покинуло директора, и теперь от неё никаких уговоров оставить отца здесь можно было не ожидать. Это радовало.

Агата прошла к столу, на краю которого уже лежали ручка и лист