Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова

дал подержать кристалл — прозрачный, огранённый, в котором пульсировал слабый свет.

Ричард стоял в круге, сжимая кристалл в ладонях. Я видела, как он сосредоточился — брови сошлись, губы сжались, — но кристалл оставался тёплым, не более. Ни вспышек, ни вибрации.

— У вас нет дара, — сказал Матиас, забирая кристалл. — Но есть чутьё. Вы чувствуете магию, даже если не можете ею управлять. Вы могли бы быть хорошим следопытом — чуять нечисть за версту, находить дорогу в лесу, где тропы путают.

— Мне бы и этого хватило, — усмехнулся Ричард, выходя из круга. — Я не собираюсь становиться магом. Я просто хочу понимать её мир.

Он посмотрел на меня, и я отвела взгляд, чувствуя, как жар приливает к щекам.

Перед отъездом — его ждали дела в поместье: поставки зерна, судебные тяжбы с соседями, сезонная ярмарка — мы стояли на крыльце. Шёл снег — уже не робкий, не первые робкие снежинки, а густой, зимний, настоящий. Он укрывал крыши, поленницы, телеги, делая мир белым и чистым. В воздухе пахло морозом и дымом, и где-то вдалеке скрипел снег под чьими-то шагами.

— Я вернусь, — сказал он, поворачиваясь ко мне. На его ресницах таяли снежинки, и в свете фонаря они блестели как слёзы. — Через неделю. Если ты позволишь.

— Позволю, — ответила я, сжимая в рукаве платка амулет.

Он поцеловал мою руку — долго, нежно, не церемонно, а так, будто хотел запомнить тепло моей кожи. Потом вскочил на коня, поправил поводья и тронулся. Я смотрела вслед, пока он не скрылся за поворотом, где старая берёза склонялась над дорогой. Снег быстро заметал его следы, но я видела их мысленно — глубокие, ровные, уходящие вдаль.

— Хороший человек, — сказала Жанна, выходя на крыльцо и кутаясь в шаль.

— Да, — согласилась я, не оборачиваясь.

— И вы ему нравитесь.

— Знаю.

— А он вам?

Я не ответила. Но амулет на груди горел — не жаром, а теплом, ровным, как дыхание. И сердце билось часто-часто, будто пыталось вырваться и догнать всадника на белом коне. Нет, на вороном — он приехал на вороном, а не на белом. Но это не имело значения.

Ночью, лёжа в постели, я думала о нём. О его улыбке — той, что появлялась, когда он слушал мои рассказы о лешем и мавках. О тёплых, сильных руках, которые держали топор и мою ладонь одинаково бережно. О том, как он смотрел на меня — не сверху вниз, как на диковинку, а прямо, как на равную. Может, это и есть любовь? Или только её начало? Та лёгкая, щемящая тяжесть в груди, когда думаешь о человеке и не можешь дышать? Когда каждое его слово запоминается навсегда, а каждое прикосновение оставляет след на коже, невидимый, но жгучий?

— Спи, — сказал Вильгельм из темноты. Я не видела его, но чувствовала лёгкий холод. — Утро вечера мудренее. Завтра будет новый день, и ты увидишь всё яснее.

— Спокойной ночи, — прошептала я, прижимая амулет к сердцу.

За окном шумел снегопад — ровно, мерно, как колыбельная. Зима начиналась. И вместе с ней начиналось что-то новое, чего я не знала раньше. То, что не имело названия, но отзывалось теплом где-то глубоко, под амулетом, под рёбрами, там, где, наверное, живёт душа.

Глава 11

Зима ударила внезапно, как и положено в этих краях. Не было ни постепенного охлаждения, ни серых, затяжных дождей, подготавливающих землю к холодам — просто в один из ноябрьских дней ветер переменился на северный, небо заволокло тяжёлыми тучами, и снег пошёл, не переставая — день, второй, третий. Сначала это была лёгкая, почти праздничная позёмка, потом — густая стена, в которой на расстоянии вытянутой руки уже ничего не было видно. К утру четвёртого дня сугробы поднялись выше окон первого этажа, и Мирк, старый конюх, перестал расчищать дорожки — бесполезно, заметало за ночь больше, чем успевали убрать за день. С утра он выходил с лопатой, копал час-другой, а к обеду смотрел на свою работу и только вздыхал: там, где он прокладывал тропу, снова лежал ровный, нетронутый белый слой.

— Госпожа, — сказал он, стряхивая снег с шапки у порога. На его седых бровях намерзли ледяные кристаллики, и он дышал в кулак, растирая закоченевшие пальцы. — В деревнях, небось, беда. Крыши могут не выдержать. Такого снегопада я здесь лет тридцать не помню.

Я и сама это понимала. Внутри всё сжалось при мысли о людях, которые сейчас сидят в своих избах и слушают, как стонут стропила под тяжестью снега. О стариках, детях, женщинах, которые не спят по ночам, прислушиваясь к каждому треску.

Мы с Жераром и Робером объехали ближние деревни — на лошадях, по едва приметной дороге, которую мужики расчищали лопатами на перевалах. Лошади проваливались в сугробы по брюхо, фыркали, мотали головами, но шли — Мирк подковал их на зиму специальными подковами с шипами. Жерар правил телегой, Робер сидел сзади, вцепившись в борта, я — рядом с Жераром, вглядываясь в белую мглу, где иногда проступали чёрные силуэты деревьев. Ветер бросал в лицо колючие снежинки, и я щурилась, чувствуя, как мокнут ресницы и замерзают щёки.

В Новой деревне Жак-столяр встретил нас растерянный. Он стоял у своего дома, закутанный в тулуп, с шапкой, надвинутой на самые глаза, и в руках держал лопату — древко сломалось, он чинил его на скорую руку проволокой.

— У троих домов крыши прогнулись, — сказал он, кивая в сторону деревни. — Боимся, рухнут, если снег не счищать каждые два часа. Мужики скинулись, чистят, но нас мало, а снег всё идёт и идёт. С утра уже по пояс, а к вечеру будет по грудь.

Я взглянула на небо. Там, где должны были быть тучи, была сплошная белая пелена, и снег падал, падал, падал — ровно, безжалостно, как сыплют зерно из бездонного мешка.

— Дам людей из усадьбы, — пообещала я, чувствуя, как внутри поднимается усталость. — И досок пришлю — подпереть стропила. Продержитесь до вечера?

— Постараемся, — Жак мотнул головой и, не прощаясь, побрёл к соседнему дому, где на крыше уже маячили двое мужиков с лопатами.

Вернувшись в усадьбу, я сразу послала Робера с его плотниками в деревню. Трех человек с топорами и связкой досок — их телега едва ползла по сугробам,