Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

всё то, что я назвал бы сам. И, как ни удивительно в подобной ситуации, единодушие усложняет исходную позицию. Особая уязвимость моего положения заключается в том, что [Люсьен] Леви-Брюль [3577], который в двух или трех случаях проявлял по отношению ко мне особую благосклонность, сейчас при смерти. По жалкому существованию [Готфрида] Саломона [3578], который обладает совершенно иными качествами, нежели я, чтобы привлечь внимание поверхностно заинтересованных лиц, я имею представление о той полнейшей апатии, в которую впали здесь представители академического сообщества, вероятно, потому, что любое вмешательство могло бы только пробудить их нечистую совесть.

Я хочу попытаться как можно скорее пробиться к фондам Сорбонны через [Жана-Батиста] Перрена, с дочерью которого знакома моя сестра. Не медля, еще до того как писать эти строки, с которыми я хотел подождать до завершения Exposé, я обратился к Шолему в Иерусалиме, дабы попросить его ходатайствовать за меня перед Шокеном и заинтересовать его книгой о Кафке, за которую я готов приняться. К сожалению, Шокен [3579] – мрачный автократ. Сила его влияния неизмеримо возросла благодаря бедствиям евреев, и его симпатии простираются в область национально-еврейской продукции.

В своем последнем прошлогоднем письме Вы говорили о своем желании в один прекрасный день, несмотря ни на что, организовать в одном городе на длительный срок частное сообщество самых значимых сотрудников Института. Вас, полагаю, не удивит, что этот день кажется мне спасительным колышком у причала, на который я должен накинуть веревку?

Если мое предполагаемое место жительства будет в Америке, а иначе, видимо, и быть не может, возникнут технические проблемы с паспортом. Первым шагом претендента на немецкую квоту является внесение в соответствующий список местного американского консульства. Однако, как мне сообщили, это имеет существенный недостаток: лишаешься возможности быть рассмотренным вне квоты в случае приглашения или подобных обстоятельств вне очереди. На этот счет я хотел бы попросить у Вас совета.

Этой же почтой Вы получите отправленное сегодня телеграфом Exposé, на которое я возлагаю большие надежды. Чтобы по возможности ускорить его написание, я опирался на предыдущие диспозиции. «Бодлер» был в корне переделан, «Фурье» и «Луи-Филипп» – в существенной мере. В целом набросок отличается от уже известного Вам тем, что во главу угла легла конфронтация иллюзии и действительности. Последовательность стадий фантасмагории, намеченная в отдельных главах, приводит к великой фантасмагории Вселенной у Бланки, которой посвящен последний раздел. В интересах такого сквозного освещения предмета я избавил изложение от прагматических данных. И я думаю, с Вашим видением согласуется то, что почти все прямые отсылки к фактам классовой борьбы были опущены. Они остались только в тех частях, что касаются Османа. Во введении и послесловии я подчеркнул теоретический контур проекта более категорично, чем раньше, как мне кажется.

Я убрал рассуждения о Дагере, потому что их принципиальные моменты во многом совпадают с размышлениями, имеющимися во французской версии эссе о репродуцировании [3580].

В параграфе, посвященном Бодлеру, Вы найдете мысли, которые будут доминировать при переработке главы о фланёре. Завершение работы над переработанной рукописью будет теперь моей самой неотложной задачей.

Вальтер Беньямин – Гретель Адорно

Париж, 20.III.1939

В некотором отношении, конечно, можно обойтись без всякого курьера и получить определенные сведения о моем самочувствии из первых рук. Незадолго до Твоего я получил письмо от Макса, в котором сведения эти играют важную роль. Макс пишет мне, что движимая часть имущества Института израсходована на потребление, а более дорогое недвижимое имущество в настоящий момент не ликвидно. В то же время он сообщает мне, что Институт ходатайствует о стипендии для меня в Америке – но просит меня попытаться добиться чего-то подобного здесь.

Для меня было бы само собой разумеющимся выполнить его требование, даже если бы не угроза расторжения моего исследовательского контракта, которое он предвидит. Как только я снова буду на ногах, я предприму все возможные усилия. Однако я достаточно давно слежу за происходящим, чтобы понимать, что с начала моей эмиграции ни одному человеку, работающему в подобном духе и в подобных условиях, не посчастливилось изыскать во Франции средства к существованию. Я не имею в виду бывших профессоров, Марка и [Эмиля Й.] Гумбеля, или романиста [Эрнста Эриха] Нота. На них список тех, кто, как мне известно, мог бы жить за счет местного вознаграждения или местной поддержки их интеллектуального труда, заканчивается.

Так что нет никаких сомнений в том, что закрепиться здесь надолго мне не удастся. От упомянутой Тобой необходимости изучать английский я отпираться не могу и этим летом приступлю. Вопрос вот в чем: до Америки еще надо д о б р а т ь с я. – Я сразу же обратился к Шолему, который, как Ты понимаешь, имеет определенное влияние на Шокена. Мне пришлось бросить на чашу весов книгу о Кафке. Но шанс получить за это какую-то сумму от Шокена невелик из-за его иудаистской фиксации и из-за огромного количества проеврейски настроенных авторов, наседающих на него.

Так что мне приходится возлагать надежды разве что на усилия, которые прилагает ради меня Институт. Три недели назад Макс телеграммой запросил с меня французскую версию Exposé к «Пассажам». Она, должно быть, уже доставлена и во многих отношениях будет отличаться от той, что Тебе известна. Я постарался, насколько это возможно за такое короткое время, выдвинуть в центр одну из ключевых концепций «Пассажей» – культуру общества, основанного на товарном хозяйстве, как фантасмагорию.

Возвращаясь к вопросам более отдаленного будущего: мне с разных сторон советуют зарегистрироваться в списке местного американского консульства. Это гарантирует постоянное место в списке кандидатов на иммиграцию. С другой стороны, мне сообщили, что в некоторых случаях, например, при наличии приглашения, человек будет оформлен вне квоты. Однако эту возможность теряешь, если уже внесен в список. Не знаю, что теперь и делать.

<…>

Мюнценберг объявляет в открытом письме о своем выходе из К. П. [3581] Я прочитал его, получив одновременно официальную партийную брошюру под названием «Путь к свержению Гитлера». Скудоумие авторов выше моего понимания. Эта пропагандистская брошюра – одна из самых отягчающих улик, которая может быть использована против партии. – Политическая ситуация с каждым днем становится всё более угрожающей. Неужели ни Макс, ни Поллок не приедут весной?

Вальтер Беньямин – Штефану Лакнеру [Эрнсту Моргенроту]

Париж [14.IV.1939]

Прилагаю строки, адресованные Вашему отцу.

<…>

Вальтер Беньямин – Зигмунду Моргенроту

Париж, 14.IV.1939

Посылая Вам через Эрнста записки, о которых Вы просили, я хотел бы еще раз искренне поблагодарить Вас за Вашу готовность поддержать меня в моей трудной ситуации.

Я был бы рад увидеть Вас хотя бы ненадолго перед Вашим переездом. Независимо от этого я хотел бы пожелать сегодня Вам и Вашей жене всего наилучшего на новом месте.

[План]:

Институт социальных исследований

Институт социальных исследований входил в состав Франкфуртского университета; два его директора, Хоркхаймер и Поллок, которые возглавляют его и сегодня, преподавали там. Институт был основан покойным министром финансов Аргентины Вайлем и его сыном Феликсом Вайлем. В 1933 году штаб-квартира Института была перенесена в Женеву, а через несколько лет – в Нью-Йорк. Здесь Институт был присоединен к Колумбийскому университету.

Руководство осуществляется Хоркхаймером и Поллоком. Оба – друзья детства. Хоркхаймера интересовала философия, Поллока – экономика. Финансовое управление Институтом главным образом лежит на Поллоке.

Более подробная информация об организационной и научной направленности Института содержится в меморандуме на английском языке (который следует далее); кроме того, прилагаю свою статью на тему «Мера и ценность» («Maß und Wert») [3582].

Мое сотрудничество с Институтом

Руководители Института – мои ровесники. С Хоркхаймером мы познакомились на философском семинаре во Франкфуртском университете. Более близкие личные отношения, возникшие благодаря общему другу из Франкфурта Визенгрунду-Адорно, работающему в Институте, сложились уже в период моей эмиграции. Начиная с 1934 года я часто и обстоятельно беседовал с Хоркхаймером и Поллоком во время их визитов в Париж. В первые годы этого знакомства я получал от Института небольшую ежемесячную стипендию и время от времени – незапланированную денежную помощь. В этот