Невеликие великие. Диалоги с соучастниками века - Игорь Викторович Оболенский

легко рассказывала о Булгакове? Ей не было, как Татьяне Николаевне, больно?

– Там что-то другое было. Не столько больно, сколько обидно.

– К Елене Сергеевне вы приходили на Суворовский бульвар?

– Да, я была у нее каждый день на протяжении полутора месяцев с 11 утра до 11 вечера.

– На каком этаже она жила?

– На втором.

– Окна выходили на церковь?

– Какие странные вопросы вы задаете. Но в данном случае это правда очень интересно. Кухня выходила во двор на церковь. Церковь тогда не имела ничего общего с тем, что сейчас. Она была просто утоплена в земле. В один из первых моих визитов Елена Сергеевна сказала: «Посмотрите, когда я разменяла нашу с Мишей квартиру, чтобы сыну была комната, я зашла на кухню и увидела церковь, в которой в 1918 году я венчалась с Юркой Нееловым». Жизнь сделала круг. Потрясающе. Она за Нееловым замужем-то была всего полтора года. Она была сверхпрактичной женщиной и как-то поняла, что ей нужно сделать другой выбор в жизни.

– Маленькая квартира была?

– Маленькая. Две комнаты небольшие. Над кроватью в спальне висел огромный портрет Булгакова, она с ним всегда советовалась.

– Значит, это правда, что она с ним разговаривала? Или это была игра?

– Никто же не может заглянуть в душу. Может, было все вместе. Она рассказывала мне о страшных событиях своей жизни, о смерти старшего сына. Рассказывала о горе, которое пережила, и одновременно играла горе. Она была актрисой до мозга костей, лучше многих актрис. Она великолепно читала рассказы Булгакова его же интонацией. Он нашел в ней то, что искал всю жизнь, – сильную женщину. Елена Сергеевна обладала неслыханной силой характера.

– Булгаков был счастлив с ней?

– Я думаю, да. Он хотел увидеть весь мир, но встретил ее, и это заменило ему весь мир. Он ее любил по-настоящему. И в последние дни своей жизни спрашивал у нее: «Любила ли ты меня?»

– Он же был верующим, почему она его кремировала?

– Он хотел этого. Сергей Ермолинский рассказывал мне, что Булгаков не желал отпевания, чтобы никак не беспокоить Елену Сергеевну. Не забывайте, за окном стоял 1940 год.

И еще другой аспект. Считали же, что Гоголь в гробу проснулся. И Булгаков страшно боялся этого.

Так что есть два варианта.

Один – ради биографии жены и ее дальнейшей жизни, потому что тогда к этому серьезно относились: кремация – значит, человек не собирался иметь никаких дел с церковью.

– А вы были на похоронах Елены Сергеевны?

– Нет, меня не было в Москве в то время.

– Надгробный камень Булгакову Елена Сергеевна выбрала?

– Да, она мне рассказывала, что оказалась на кладбище у Данилова монастыря и увидела круглый камень. Спросила у работников, что это за камень, они ей сказали, что это голгофа с могилы Гоголя. Она попросила доставить его на Новодевичье.

– Любови Евгеньевне было обидно, что не она вдова?

– Так говорила Елена Сергеевна. Но Любовь Евгеньевна не поверила в талант Булгакова, а Елена Сергеевна поверила. И это бесспорно.

– Елене Сергеевне досталась только слава?

– Видимо, у нее были свои деньги.

– Тогда не печатали Булгакова?

– Очень плохо печатали. Два раза снимали пьесы, а заработок был от них. В 1929 году сняли все пьесы, потом восстановили, а в 1936-м еще раз все сняли. Он ушел в Большой театр заведовать литературной частью и писать либретто. Я думаю, заработки были какие-то другие.

– А вам кто из трех жен Булгакова больше симпатичен?

– Я бы не хотела об этом говорить. Это ж не про меня разговор. Какое имеет значение? Они все совершенно разные.

Ему нужна была Любовь Евгеньевна, он написал «Бег» на ее материале. Ему не удалось уехать, и он хотел узнать, что потерял. Любовь Евгеньевна рассказывала ему обо всем, и он утешался в какой-то степени. Читайте «Бег», и вы поймете. И хотя Любовь Евгеньевна жила своей жизнью, она ему дала то, чего он не знал, но очень хотел узнать.

А Елена Сергеевна жила его жизнью. Он же уничтожил свой дневник, который истерзали своими лапами члены политбюро. И она стала вести его дневник с 1933 года, через год после женитьбы, за него. Описывала его жизнь. Это очень важно.

Но и Татьяна Николаевна по-своему также была ему очень преданна.

– При этом книгу воспоминаний написала только Любовь Евгеньевна?

– Ну и что? Татьяна Николаевна не могла написать книгу. Она была далека от любого писания.

– А Елена Сергеевна?

– Я не знаю, почему она не написала. Она просто вела очень подробный дневник. Я думаю, ее жизнь при Булгакове была крайне сложна, чтобы ее отдельно описывать. Гораздо сложнее, чем многие думают.

– А какая-то мистика присутствовала?

– Я не знаю, о чем вы. Я ведь человек науки.

– Одной из близких подруг Булгакова была Марика Чимишкян, с которой он познакомился в Тбилиси. Марика потом жила у Булгаковых, всегда была где-то рядом. У них был роман?

– Не думаю и не берусь судить об этом. Много ли вы про своих друзей можете сказать, был ли у них роман?

– Еще один вопрос хочу задать не про Булгакова, а про Марину Цветаеву.

– Я была ею необычайно увлечена в свои молодые годы, стихами и прозой. Она мне открыла глаза кое в чем на стихи. Не обязательно понимать каждое слово в стихотворении. Ребенок читает стихи и восхищается ими, хотя не понимает их до конца. Так она восхищалась стихотворением Пушкина «К морю». Там есть слова «Прощай, свободная стихия», она была уверена, что это про стихи. И это не мешало ей любить это стихотворение.

В этом смысле ее книга «Мой Пушкин» мне многое открыла. Она литературу чувствовала, как мало кто. Но чисто личное: она поблекла немного как личность, когда я прочитала ее тройную переписку с Рильке и Пастернаком. Я как-то мужчин намного выше ценю, чем женщин. Я увидела двух мужчин и женщину, которая их не до конца понимает, все время что-то от них требует, ждет и хочет. И было какое-то неравновесие большое. Чисто в человеческом плане я расстроилась, разочаровалась. Но она потрясающий поэт и прозаик.

А драма у Цветаевой в том, что мы так и не знаем тайну ее смерти. Скорее всего, причина была в том, что ее вызвали в КГБ и предложили стать осведомительницей. Она отказалась. Пришла домой, поняла, что в покое они ее не оставят и пострадает сын. И у нее не было другого выхода, как повеситься.

Так было с женой театрального художника Дмитриева, приятеля Булгакова. Тогда вели счет красавицам.