В дальних плаваниях и полетах - Лев Борисович Хват

— Любой из нас порознь, конечно, чего-нибудь да стоит, но все вместе мы можем сделать не втрое, а вдесятеро больше, чем один, — сказал как-то Чкалов.

Он был душой этого содружества, отдавая ему весь огонь своей души, порывистость характера, отвагу, виртуозное искусство.

Летчики переселились на Щелковский аэродром. Тренировались каждый день. Испытывали «летающую цистерну» с повышенной нагрузкой, в тяжелых атмосферных условиях, проверяли оборудование.

— Верю в нашу машину! Такая красавица…— горячо говорил Валерий Павлович. — Самое главное — благополучно взлететь: ведь с полной нагрузкой самолет будет весить больше одиннадцати тонн. А за мотор я спокоен — не сдаст!

Жили отшельниками, никого не принимали, от корреспондентов прятались: «Вот закончим тренировку — тогда пожалуйте». Приглашали полярных путешественников, расспрашивали об острове Виктории, архипелаге Франца-Иосифа, Северной Земле. Утром и вечером упражнялись в радиосвязи. Звездными ночами бегали с секстантом на улицу, вычисляли по небесным светилам координаты.

Маршрут чкаловского экипажа представлял на карте ломаную линию; она поднималась из Москвы на север — к восьмидесятой параллели, у архипелага Франца-Иосифа поворачивала на восток — к Северной Земле, тянулась дальше — к бухте Тикси, пересекала Якутию, северную часть Охотского моря, Камчатку и обрывалась у Тихого океана. Тысячи километров предстояло пройти над пространствами, где не бывал еще ни один самолет.

— В Петропавловске я садиться не намерен, мы продолжим полет от Камчатки к Хабаровску и дальше на запад. Горючего хватит до самого Иркутска, — утверждал Валерий Павлович.

Чтобы встретить экипаж у финиша, я выехал экспрессом на восток. Нелегко было определить конечный пункт поездки: пилоты в один голос уверяли, что минуют Петропавловск, пересекут Охотское море и полетят дальше, пока хватит горючего. Я обратился поочередно ко всем троим.

— Куда мне ехать?

— В Иркутск! — отрубил Чкалов. — Дуй смело в Иркутск!

— Ждите нас в Хабаровске, — предложил осмотрительный Беляков. — Достигнув Амура, мы уже побьем мировой рекорд дальности полета по ломаной линии.

Байдуков, не зная об этих советах, избрал золотую середину:

— Предугадать место посадки не берусь, но, по-моему, ехать следует в Читу или несколько восточнее.

Совет Георгия Филипповича показался мне наиболее убедительным.

В третий раз ехал я на Дальний Восток. Пробегали станции, где позапрошлым летом народ встречал арктических летчиков — первых Героев Советского Союза — и спасенных ими челюскинцев.

Прибыв в центр Забайкалья, я позаботился, чтобы своевременно иметь в своем распоряжении легкий самолет на случай, если «АНТ-25» опустится восточнее или западнее Читы, и получил обнадеживающую телеграмму из Хабаровска: «Самолет для корреспондента будет в Чите утром двадцать второго».

20 июля мне вручили редакционную «молнию»: «Стартовали пять сорок пять московского». Трансарктический перелет 1936 года начался. Я перебрался на радиостанцию и с волнением ожидал вестей…

Старт был исключительно сложным. Набирая скорость, самолет несся по бетонированной дорожке. Вдоль нее стояли провожающие. Никто не мог уверенно сказать, в каком именно месте предельно нагруженная машина отделится от взлетной дорожки. Чкалов, сидевший у штурвала, напряженно следил за землей. Серая полоса стлалась под колесами. Позади уже полтора километра! Люди на старте замерли… Но вот самолет повис в воздухе!.. Чкалов краешком глаза увидел Туполева. Конструктор высчитал, что машина пробежит около тысячи шестисот метров, и ждал ее у места отрыва…

О старте и подробностях перелета я узнал от экипажа лишь спустя три дня, на месте посадки «АНТ-25», а пока, в Забайкалье, довольствовался короткими радиограммами, которые перехватывал читинский радист.

Вокруг шла повседневная жизнь с ее радостями и невзгодами, люди занимались своими будничными делами, но мысль их, вероятно, не раз возвращалась к трем пилотам… Они летят! Летят над непроходимой тайгой, над холодной, безлюдной тундрой, над ледовыми морями и мертвыми островками, над горными хребтами и ущельями, где никогда не разносилось эхо человеческого голоса… Летят в узкой кабине длиннокрылого самолета, словно порожденного фантазией Жюля Верна, такого внушительного на земле, но кажущегося игрушкой в необозримых воздушных просторах Крайнего Севера… Проходят часы, сутки, а они летят все дальше и дальше.

Десятки радиостанций настроились на волну «АНТ-25». Всевозможные технические средства были подготовлены на случай, если экипажу потребуется помощь. На маршруте перелета стояли ледоколы. Рыбные промыслы Севера и Дальнего Востока выслали в море траулеры. Самолеты полярной авиации подтянулись к районам, которые пересекал чкаловский экипаж. За воздухом наблюдали пограничники.

Байдуков и Беляков, сменяя друг друга на радиовахте, ежечасно передавали короткие весточки. «АНТ-25» шел по тридцать восьмому меридиану на север. Облачность постепенно поднималась, самолет набирал высоту. Скорость достигла ста шестидесяти пяти километров. Побережье Кольского полуострова осталось позади. Путь лежал над Баренцевым морем. Близилась полночь, но солнце стояло высоко над горизонтом.

«АНТ-25» шел к острову Виктории. В этом районе, восточнее Шпицбергена, арктическая стихия жестоко пресекла первую попытку людей достигнуть Северного полюса по воздуху. Летом 1897 года шведский инженер Саломон Андрэ с двумя спутниками поднялся со Шпицбергена на воздушном шаре «Орел». Через двое суток один из пятидесяти голубей, взятых воздухоплавателями, вернулся на землю с короткой запиской: «Широта 82°02' сев., 15°05' вост. долг. Благополучно следуем на восток, уклоняясь от прямого пути». Эта первая голубеграмма оказалась и последней. Лишь спустя тридцать три года случайно выяснилась драматическая судьба экспедиции: на необитаемом острове Белом, вблизи острова Виктории, команда норвежского научно-промыслового судна, отброшенного дрейфующими льдами на север, обнаружила останки Андрэ и его спутников. Более трех десятилетий пролежали подле них записные книжки и фотопластинки; некоторые удалось проявить и отпечатать. Документы эти рассказали об участии бесстрашных аэронавтов: вскоре после подъема «Орел» потерял управляемость, а затем очутился в полосе сильного снегопада; воздушный шар отяжелел и у восемьдесят третьей параллели опустился на ледяное поле. Люди двинулись пешком на юг, с трудом добрели до острова Белого и там через несколько недель погибли от холодов.

Близ острова Виктории Чкалов сменил курс, самолет пошел на восток. Георгий Байдуков записывал в дневнике: «Сказочная панорама! Разбросанные ледниковые острова архипелага… Хаотические нагромождения льдов, будто размолотых могучим титаном… Прислушиваюсь к работе мотора. Если сердце нашей машины перестанет биться, значит — посадка на лед… Но мы верим в мотор. Они, конечно, переживают сейчас больше всех. Пусть не беспокоятся: всё до единого винтика работает четко».

Короткие радиограммы экипажа неизменно заканчивались словами: «Все в порядке». Но вот читинский радист услышал тревожную весть: «Слепой полет. Обледенение. Снижаемся, не пробив облачности».

Пять часов прорывались они через циклон. Сказывалось длительное кислородное голодание на пятикилометровой высоте: дышать стало трудно, ныли ноги и спина,