Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

точно: конструктивный момент в этой книге равносилен философскому камню в алхимии. Пока о ней, впрочем, можно сказать лишь одно: книге предстоит в новой, сжатой и очень простой манере резюмировать то противостояние, в которое она вступает с предшествующими и традиционными исследованиями истории. Каким образом? Пока неясно.

После этих слов у вас наверняка закрадется подозрение, что к моему сопротивлению прочим возражениям примешивается нечто вроде упрямства. Я не знаю порока, от которого бы я был дальше в этом вопросе. И я пропускаю, откладывая на потом, многие моменты, в которых я с вами согласен. (Редко с чем я так согласен, как с размышлениями, которые развертывает В. на тему золотого века.) Нет – то, о чем я думаю в данный момент, это фрагмент о Сатурне, которого вы касаетесь в письме. То, что чугунный балкон должен был бы «воплотиться в кольце Сатурна», я вовсе не берусь оспаривать. Но мне, пожалуй, придется объяснить: воплотить это превращение ни в коем случае не может быть задачей отдельного наблюдения, и меньше всего – упомянутого рисунка Гранвиля, но является исключительной обязанностью книги как ц е л о г о. Формы, подобные тем, что дало мне «Берлинское детство», эта книга использовать не должна нигде и ни в малейшей степени: укрепить во мне это осознание – важная функция второго наброска. Праистория девятнадцатого столетия, отраженная во взгляде играющего на его пороге ребенка, имеет совершенно иной облик, нежели в знаках, выгравированных на карте истории.

Эти всего лишь предварительные замечания ограничиваются несколькими общими вопросами. Не выходя за границы своего круга, они оставляют без внимания все частности. Многое из этого я затрону при следующей возможности. В заключение, однако, позвольте мне, рискуя впасть в исповедальный тон, указать на чрезвычайно важную для меня проблематику. Затрагивая ее, я указываю на две вещи: насколько точным кажется мне определение В. диалектического образа как «констелляции» – и насколько неотъемлемыми кажутся мне вместе с тем определенные элементы этой констелляции, на которые я ссылался: а именно, фигуры сновидения. Диалектический образ не копирует сновидение – утверждать это никогда не входило в мои намерения. Но он, как мне кажется, содержит инстанции, места вторжения пробуждения, и даже создает из этих мест свою фигуру, как созвездие – из светящихся точек. Так что и здесь есть тетива, которую нужно натянуть, и диалектика, которую нужно преодолеть: между образом и пробуждением.

Гершом Шолем – Вальтеру Беньямину

Иерусалим, 25.VIII.1935

Если я Тебя правильно понял, то, похоже, есть перспектива, или даже уверенность, что Твой анонимный меценат, Институт, опубликует Твою книгу о XIX столетии, чему можно только радоваться. Итак, каждый из нас сейчас занят каким-то очень важным для себя делом, ибо я тоже начал, не жалея сил, выводить на бумаге букву за буквой, используя пока что, из осторожности по отношению к Эрнсту Блоху, язык наших отцов [3544]. Воровства еще будет предостаточно. <…> Кстати, à propos Твоего предположения о Блохе: я перечитал упомянутый Тобой раздел его книги и могу только сказать, что сочувствую Тебе. То, что Ты вынужден терпеть эту действительно «трогательную» вороватую дружбу, говорит не в пользу Твоего положения, и на самом деле я считаю, что это уже чересчур. Предостерегаю Тебя: не позволяй этому человеку больше приезжать сюда или даже вовсе не рекомендуй ему посещать меня, потому что я способен высказать ему свое мнение, из которого он заключит, что оно тоже было украдено у Тебя на известный манер.

Гретель Адорно – Вальтеру Беньямину

Берлин, 28.VIII.1935

Для меня было большой радостью обсуждать с Тедди ответ на Твое Éxpose, и Твой ответ оказался именно таким, как я хотела, нет, в нюансе, касающемся меня, оно даже превзошло мои самые смелые ожидания, и я искренне благодарна Тебе за это. Меня очень успокаивает то, что Ты пишешь о первом и втором наброске, и что Ты настойчиво возражаешь против мнения, что первый черновик был Тобой заброшен. Это также означает, что Ты согласен с нами в том, что одним только вторым вариантом не обойтись ни при каких обстоятельствах; в нем никогда не признали бы руку ВБ. Я уже с нетерпением жду Твоего второго письма к Тедди.

Вальтер Беньямин – Гретель Адорно

Париж, 1.IX.1935

Дабы направить свои мысли в более возвышенное русло, я должен всё-таки на мгновение задержаться на собственной персоне. Ибо когда Ты пишешь о моем «втором черновике», что «в нем никогда не признали бы руку ВБ», я называю это несколько прямолинейным, и Ты, конечно, переступаешь ту границу, за которой Ты можешь быть уверена в моей дружбе, но не в моем одобрении. И, не хочу показаться поспешным, но, думаю, Ты вряд ли формулируешь это от имени ТВ. У ВБ – и это не нечто само собой разумеющееся для писателя, но он видит в этом свою задачу и свое высшее право – д в е руки. Однажды, когда мне было четырнадцать, я вбил себе в голову, что должен научиться писать левой. И я до сих пор так и вижу себя сидящим за школьной партой в Хаубинде и упражняющимся часами напролет. Сегодня моя парта находится в Национальной библиотеке – я возобновил там – временно! – курс письма на более высоком уровне. Не хочешь ли взглянуть на это с такой стороны вместе со мной, дорогая Фелицитас? Больше не хочу на этом останавливаться.

Но, не имея возможности представить Тебе образцы необыкновенных находок, которые принесли мне последние несколько недель, я хотел бы поделиться, что самый незаменимый материал для картины Парижа, над которой я работаю, я нашел у Виктора Гюго. Мы не можем и мечтать в Германии о подобном авторе, одном из самых неровных и несамостоятельных гениев, которые когда-либо жили, но при этом и одном из самых мощных по стилю и образам, когда речь заходит о проявлении природных или исторических стихий. С другой стороны, у меня есть все основания полагать, что то, что открылось мне в Викторе Гюго, осталось сокрытым и для самой Франции, и только у моего старого и большого друга Шарля Пеги есть небольшой пассаж, в котором сказано самое важное о Гюго. Но даже это упрятано в обширном трактате о нем, который в остальном мало что дает. – Впрочем, из одного моего последнего письма Ты, думаю, знаешь, что я давно подбираюсь к этой теме. Во всяком случае, я писал Тебе о рисунках Гюго. В данный момент я занимаюсь только его прозой. Я намерен сопоставить Бодлера и Гюго в одном из разделов книги.

Возможно, ТВ будет рядом, когда придет это письмо. В любом случае, передай ему, что я очень хотел бы получить от него весточку, и передай ему мои самые теплые пожелания. Дальнейшие размышления над его большим августовским письмом не заставят себя ждать.

Вальтер Беньямин – Рихарду Вайссбаху

Париж, 1.IX.1935

Я тоже продолжаю следовать путем, который считаю правильным, и захвачен большой работой, истоки которой уходят далеко в прошлое десятилетие. Поскольку она связана с явлениями французскими, работа в Национальной библиотеке является наиболее подходящей из всех возможных. Больше того, она даже позволяет мне наслаждаться библиографической роскошью, которая компенсирует мне всё недостающее. В остальном же скажу лишь, что в центре ее внимания снова Бодлер – хотя на сей раз тема не совсем литературная.

Вальтер Беньямин – Гретель Адорно

Париж, без даты (почтовый штемпель от 10.IX.1935)

В последнее время в работе мне сопутствует библиографическая удача. Прежде всего Тебе стоит знать, что мне попалась книга Коха «Магия целебных источников» [3545]. Впрочем, ее содержание поставило меня в положение, в которое школьный учителишка Вуц был поставлен своей бедностью, – он должен был сам сочинять содержание книг, названия которых его привлекали [3546]. О магии целебных источников автору нечего сказать, кроме того, что присутствие высоких особ благотворно влияет на клиническое состояние посетителей сих источников. И он делает это вполне правдоподобно на примере Гёте, к сожалению, не исследуя современные варианты и медицинскую магию, оказываемую кинозвездами на публику в Карлсбаде. Но я, надеявшийся узнать что-нибудь о своеобразии храмов Аполлона, водных павильонов и их сородичей, ушел с пустыми руками. В другом случае мне повезло