Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать - Бенджамин Гилмер

то и дело прерывался на «Боже» и «Прошу прощения». Порой судья просил его говорить громче, чтобы было слышно присяжным.

По словами Винса, эти надругательства во многом определили дальнейший ход его жизни. Из-за этого он ушел из дому в шестнадцать лет и упорно трудился, чтобы получить высшее образование и диплом врача. Он искал избавления и в то же время жаждал помогать людям. Ему не хотелось, чтобы кто-либо пострадал так же, как он сам. Обзаводиться детьми он опасался по тем же причинам.

Давая свидетельские показания, Глория, мать Винса, подтвердила, что с вьетнамской войны Долтон вернулся совершенно другим: «Это был как будто другой человек. Ему прописывали таблетки, и с ними мой муж был нормальным, таким, как все. А когда он слезал с них, я вообще не узнавала его».

Глория сказала, что Долтон часто бывал жесток с ней. Не раз она спасалась в приютах для женщин – жертв насилия, а однажды после побоев даже оказалась в больнице. При этом Глория утверждала, что в то время ничего не знала о сексуальных надругательствах над ее детьми. По ее словам, Винс рассказал ей об этом только после ареста.

«Если бы я знала о надругательствах, убила бы его собственными руками», – сказала она.

Единственным человеком, который мог подтвердить рассказы Винса о сексуальных надругательствах, была его сестра Дайана. Но в назначенный день она не явилась в суд. Никто не знал, где она находится.

Таким образом, за исключением рассказов Глории об агрессивности и неуравновешенности Долтона, у Винса не было ничего, что могло бы придать убедительности его словам об отцовском сексуальном насилии и неблагополучной семье. В какой-то момент Винс спросил у матери, не было ли у них душевнобольных родственников, но обвинение заявило протест, и судья удовлетворил его. Вопрос был исключен из протокола. «Для этого вопроса нет достаточных оснований», – объявил судья Лоу.

Сперва я удивился – разве психические заболевания не имеют прямого отношения к делу Винса? Это ключевой элемент любого психиатрического освидетельствования, да и Винс в своей аргументации исходил из состояния своего психического здоровья. Но потом мне стало ясно, что обвинителей не интересовали клинические диагнозы. Они построили это дело на том, что считали злым умыслом со стороны Винса.

И они выигрывали.

Стороне обвинения удалось представить утверждения Винса о сексуальном насилии как еще одну ложь, призванную задним числом оправдать убийство и заручиться сочувствием присяжных. Должен признаться, что, впервые прочитав свидетельские показания Винса, я и сам не очень понимал, как к этому отнестись. Все это было настолько шокирующее и чудовищно, что моей первой реакцией стали омерзение и недоверие.

Ну а если Винс говорил правду?

Если в детстве Винс действительно подвергался сексуальным надругательствам, было бы разумно добавить к списку нарушений его сознания в ночь убийства еще и ПТСР. Если Винс был жертвой сексуального насилия, а его отец начал приставать к нему в машине, он действительно мог потерять контроль над собой.

Вполне возможно, что этот шквал неврологических повреждений (ПТСР, синдром отмены СИОЗС и недавняя черепно-мозговая травма) действительно сделал Винса временно недееспособным. Он неоднократно говорил об этом в своих свидетельских показаниях и письме «Что произошло».

Когда я пришел в себя, мой мозг был неисправен. Как у умственно отсталого. Я не понимал, что делать. Я поехал. С магистралей на второстепенные дороги. В какой-то момент переместил тело в кузов.

Мозг был неисправен. Я додумался выбросить тело на обочине, не в поле или захоронить его. Я отрубил пальцы, чтобы скрыть личность, но оставил именные метки на его одежде.

В письме Винс то и дело повторяет ключевую фразу – «Мой мозг был неисправен». Это было своего рода заклинание, попытка объяснить, почему убийство было настолько импульсивным, а следы заметались как попало. Окровавленные бумажные полотенца, которые детективы нашли в его машине? Пакет из закусочной, пластиковая сумка из гипермаркета с чеком на покупку перекиси водорода?

«Если бы мой мозг работал, всего этого не было бы».

Башмаки, которые были на нем той ночью, пятна крови в кузове машины, его перчатка, оставленная рядом с телом Долтона?

«Если бы мой мозг был совершенно исправен, всего этого не было бы».

Как Винс сказал на суде:

– Восьмилетний ребенок утаил бы это лучше.

На это Николь Прайс ответила:

– То есть вы хотите сказать присяжным, что раз вы разумный человек, человек, ставший врачом, поскольку вы умны… Должно быть, ваш мозг плохо работал, иначе вы не наделали бы ошибок, которые позволили полицейским выйти прямо на вас? Это то, что вы хотите сказать?

– Ну да. Все правильно, – уверил Винс.

Прокуроры не согласились с этим. Они настаивали, что небрежность убийцы отнюдь не означает, что он был невменяем.

Справедливое утверждение, подумал я. Но по этой же логике то, что невиновный человек неумело защищал себя в суде, отнюдь не означает, что он виновен в предумышленном убийстве своего отца.

Винс никогда не отрицал, что убил своего отца. Вся его защита строилась на возможности убедить присяжных в том, что на момент убийства он был невменяем.

А это оказалось трудным делом.

Винс говорил о своем умонастроении после убийства достаточно противоречиво. В письме и давая показания в суде, он называл последующие дни полными переходов от спокойствия к смятению. Временами бывало непонятно, действительно ли он понимает, что убил отца, или искренне считает, что Долтон просто безвестно исчез. Казалось, что он дистанцировался от всего, что происходило той ночью в его машине.

И поначалу все было нормально. Он сказал всем, что ни в чем не виноват. Он вышел на работу и без проблем лечил пациентов. Утром после убийства он принял сына Терри по поводу приступа астмы, а потом ездил с приятелем по округе в поисках человека, которого убил менее двенадцати часов назад.

Но с течением недели бессвязность мышления заставила его поступать хаотично и необдуманно. В субботу 3 июля после допроса в полиции Винс был у себя в подвале и услышал, как кто-то заходит в дом. (Впоследствии оказалось, что это был Томми, который пришел выручать собаку.) Без малейших раздумий он схватил свой рюкзак и сбежал через заднюю дверь дома. На закате он отправился в сторону клиники, чтобы забрать оттуда несколько упаковок ципралекса. Неважно, что в его рюкзаке уже лежал запас ципралекса, о котором он забыл. В клинику он так и не попал.

Подходя к клинике, я увидел огни полицейских машин возле нее. До часа ночи я прятался в кустах,