Русский Вольтер. Герцен: диссидент, писатель, утопист. Очерки жизни и мировоззрения - Владимир Владимирович Блохин

европейскими революционерами Герцен подверг политические и нравственные устои Европы беспощадной критике, ему претила либерально-мещанская Европа: «Нам говорят, что мы, в свою очередь, не верим ни в силу, ни в нынешнее устройство Европы. Разумеется, нет. А вы? Разве вы верите? Дело в том, что русский, при выходе из своего острога, летит в Европу полный надежд… и находит повсюду другие издания царского самовластия, бесконечные вариации на тему “Николай”. И он осмеливается это высказывать… вот в чем беда! Нам, очевидцам Июньских дней и всего ряда злодейств, совершенных торжествующими правительствами в Европе, – злодейств, которые превзошли все, что мог бы вообразить самый мрачный предсказатель, – нам ставят в укор наши слезы, стон боли, вырывающийся из нашей груди?..»[271]

В отличие от Запада Россия – страна земледельческая, крестьянская, особая славянская цивилизация, в основании которой лежит общинный уклад.

По свидетельству самого Герцена, Европа знала Россию лишь по двум работам – трудам маркиза Астольфа де Кюстина и Августа Гакстгаузена. «За последние годы появились только две значительные работы: путешествие Кюстина (1842) и путешествие Гакстгаузена (1847)… Оба эти произведения особенно замечательны не своей противоположностью, но тем, что они изображают две стороны, из которых действительно слагается русская жизнь. Кюстин и Гакстгаузен отличаются друг от друга в своих сочинениях, потому что говорят о разных вещах»[272].

Действительно, Герцен высоко оценивал сочинения французского писателя, но при этом отметил пристрастность Кюстина в изображении России. «Кюстин, по легкомыслию, впал в большие ошибки; из страсти к фразе он допустил огромные преувеличения – как в хвале, так и в осуждении, но все же он хороший и добросовестный наблюдатель»[273]. Герцен видит достоинство Кюстина в изображении «фасада Российской империи», но признает, что свое неприятие власти он распространил на всю Россию… «Кюстин чувствовал сам, что он изучил только правительственную Россию, Россию петербургскую»[274].

Подход А. Гакстгаузена другой. «Гакстгаузен явился в Россию с целью, которая до него никого еще туда не привлекала. Он хотел основательно изучить нравы русских крестьян… Результат его изысканий не совсем походил на результат, полученный Кюстином. В самом деле, по его словам, сельская община составляет в России всё. В ней, по мнению барона, ключ к прошлому России и зародыш ее будущего, животворящая монада русского государства»[275].

По мнению Герцена, Гакстгаузен «действительно уловил животворящий принцип русского народа; но по своей врожденной склонности ко всему патриархальному и вследствие полного отсутствия критического дара он не заметил, что именно отрицательная сторона общинной жизни и вызвала петербургскую реакцию. Если бы в общине не было полного поглощения личности, то самодержавие, о котором с таким справедливым ужасом говорит Кюстин, не могло б образоваться»[276] (курсив мой. – В.Б.).

Для мыслителя «животворящим принципом русского народа» является сельская община. «Сельская община представляет собой, так сказать, общественную единицу, нравственную личность; государству никогда не следовало посягать на нее; община является собственником и объектом обложения; она ответственна за всех и каждого в отдельности, а потому автономна во всем, что касается ее внутренних дел… Ее экономический принцип – полная противоположность знаменитому положению Мальтуса: она предоставляет каждому без исключения место за своим столом»[277].

Герцен подчеркивал важность мирского самоуправления, являвшегося образцом прямой демократии[278].

Общинный идеал, по убеждению писателя, ведет к социализму. «Человек, привыкший во всем полагаться на общину, погибает, едва лишь отделится от нее», «при малейшей опасности он спешит укрыться под защиту этой матери, которая держит таким образом своих детей в состоянии постоянного несовершеннолетия и требует от них пассивного послушания». В то же самое время «в общине слишком мало движения; она не получает извне никакого толчка… который побуждал бы ее к развитию, – в ней нет конкуренции, нет внутренней борьбы, создающей разнообразие и движение… Общинное устройство усыпляло русский народ, и сон этот становился с каждым днем все более глубоким, пока, наконец, Петр I грубо не разбудил часть нации… Какое счастье, что мы так мало спали; едва пробудившись, мы оказались лицом к лицу с Европой, и с самого начала наш естественный, полудикий образ жизни более соответствует идеалу, о котором мечтала Европа, чем жизненный уклад цивилизованного германо-романского мира; то, что является для Запада только надеждой, к которой устремлены его усилия, – для нас уже действительный факт, с которого мы начинаем; угнетенные императорским самодержавием, мы идем навстречу социализму, как древние германцы, поклонявшиеся Тору или Одину, шли навстречу христианству»[279] (курсив мой. – В.Б.).

По мнению Герцена, задача России – сохранить общину нетронутой. Для оптимизма в этом вопросе есть немало оснований. «Мы же, к счастью, являемся со своей общиной в эпоху, когда противообщинная цивилизация гибнет…»[280]

Герцен, таким образом, указывает на гибель индивидуалистической цивилизации Запада, рождения в ней общественных элементов.

Второй аргумент для сохранения общины: «Ей (России. – В.Б.) гораздо легче отделаться от администрации, насильственно насажденной и совершенно не имеющей корней в народе, чем отказаться от общины»[281].

Третьим доводом в пользу сохранения общины, по убеждению мыслителя, стало развитие колонизации – «возможность перехода из перенаселенной местности в малонаселенную представляет также огромные ресурсы»[282].

Герцен был уверен, что рано или поздно крестьянский вопрос будет разрешен, поскольку Россия имеет огромные земельные возможности.

Одним из острых вопросов, актуальных тогда и сегодня, была проблема эффективности коллективного труда. Считалось, что крестьянин, пользовавшийся общинной землей, мало заинтересован и мотивирован в получении высоких урожаев, относится к своей деятельности спустя рукава. Такого мнения, впрочем, придерживался не только Гакстгаузен, но и многие либералы той поры. «Агрономы-любители забывают, – писал Герцен, – что улучшение земледелия при западной системе владения оставляет большую часть населения без куска хлеба, и я не думаю, чтобы растущее обогащение нескольких фермеров и развитие земледелия как искусства могли бы рассматриваться даже самой агрономией как достаточное возмещение за отчаянное положение, в котором находится изголодавшийся пролетариат»[283].

Из сочинений Астольфа де Кюстина и Августа Гакстгаузена Герцен вынес две идеи – неприятие «фасадной империи» и противопоставление ей народной России.

Помимо общинного идеала Герцена волновал вопрос о духовно-нравственном облике народа. В этом отношении он высказал весьма противоречивые суждения. Речь идет о религиозности народа. Как выше было показано, Герцен отрицательно смотрел на православие и не преминул высказаться на тему религиозности крестьянства.

Крайне спорными являются утверждения Герцена о слабой религиозности русского человека. «Русский народ религиозен, потому что народ при современных политических условиях не может оставаться без религии. Просвещенное сознание – следствие прогресса; истина и мысль до сих пор существуют лишь для немногих. Народу