Дживс и Вустер - Пэлем Грэнвилл Вудхауз

схватить сильную простуду в самый разгар служебной карьеры.

Как бы то ни было, сейчас Оутс выказал себя человеком не слова, но дела и деловито запер меня в тюремную камеру. В Тотли таковая имелась в единственном числе и вся целиком была предоставлена в мое распоряжение. Камера оказалась уютной комнаткой об одно окошко, незапертое, но слишком маленькое – через него не пролезешь, – с зарешеченной дверью, нарами и крепким запахом пьянства и хулиганства, который всегда стоит в гостеприимных местах заключения и отдыха. Затрудняюсь решить, был ли этот застенок лучше или хуже того, что мне отвели на Бошер-стрит. По правде говоря, хрен редьки не слаще.

Сказать, что я рухнул на нары и забылся сном – значило бы обмануть моего читателя. Ночь я провел беспокойно. Мог бы поклясться, что глаз не сомкнул, но, видимо, все-таки сомкнул, потому что вдруг увидел солнечный свет, бьющий в окно, и моего тюремщика, который принес мне завтрак.

Я умял его с аппетитом, не свойственным мне в столь ранний час. Покончив с едой, выудил из кармана старый конверт и принялся за работу, которую, бывало, проделывал и прежде, когда провидение начинало размахивать своей дубинкой у меня над головой, а именно: стал подводить баланс «Приход – Расход», чем, помнится, имел обыкновение заниматься Робинзон Крузо. Цель у меня была простая – посмотреть, где я на данный момент в выигрыше, а где терплю убытки.

Итог у меня получился такой.

Приход – Расход

Завтрак недурен. Кофе вполне хороший. Удивлен. – Хватит думать о желудке, арестант несчастный.

Это кто арестант? – Арестант – это ты.

Ладно, пусть так, если угодно. Но я не виновен. Руки мои чисты. – А лицо не очень.

Вид не так чтобы очень что? – Тебя как будто кошка из мусорной кучи притащила.

Принять ванну – и все дела. – В тюрьме? Держи карман шире.

Думаешь, действительно засадят? – Ты же слышал, что сказал папаша Бассет.

Интересно, каково это – отсидеть двадцать восемь суток? До сих пор ограничивался одной ночью. – Узнаешь, почем фунт лиха. Умрешь от тоски.

Не знаю, не знаю. Там дают мыло и молитвенник, если не ошибаюсь. – Какая тебе польза от мыла и молитвенника?

Могу устроить из них какую-нибудь настольную игру. Зато не должен буду жениться на Мадлен. Что скажешь на это?

Тут уж «Расход» прикусил язык, неплохо я его поддел. Ища в тарелке, не завалялась ли где крошка хлеба, не замеченная мною, я все же чувствовал себя щедро вознагражденным за все выпавшие на мою долю неприятности. Некоторое время я предавался размышлениям, все больше и больше примиряясь со своей участью, как вдруг послышался серебряный голосок, и от неожиданности я подскочил, как вспугнутый кузнечик. В первую минуту я не понял, откуда эти звуки исходят, и подумал, что явился мой ангел-хранитель, хотя всегда, не знаю почему, считал, что он особа мужского пола. Потом увидел за решеткой нечто вроде человеческого лица и, присмотревшись, узнал Стиффи.

Сердечно поздоровавшись с ней, я поинтересовался, как она сюда попала:

– Вот уж не думал, что Оутс тебя впустит. Или сегодня день посещений?

Стиффи сказала, что бдительный страж ушел в Тотли-Тауэрс для объяснения с дядей Уоткином и она проскользнула сюда, как только он удалился.

– Берти, – сказала она, – может, принести тебе напильник?

– Зачем мне напильник?

– Осел! Чтобы распилить решетку на окне.

– На окне нет решетки.

– Разве? Жаль. Ну да ладно. Ты завтракал?

– Только что.

– Ну и как, ничего?

– Вполне.

– Вот хорошо, а то я мучилась угрызениями совести.

– Ты? Почему?

– Пошевели мозгами. Если бы я не стащила статуэтку, тебя бы сюда не заперли.

– Ладно, не огорчайся.

– Не могу. Хочешь, скажу дяде Уоткину, что ты ни при чем, что это моих рук дело? Надо смыть пятно с твоего имени.

Я с величайшей поспешностью отверг ее предложение:

– Ни в коем случае. И не мечтай.

– Разве ты не хочешь смыть пятно со своего имени?

– Не такой ценой. Не хочу перекладывать ответственность на тебя.

– Не беспокойся. Меня дядя Уоткин не засадит в кутузку.

– Надеюсь. Но если Растяпа Пинкер все узнает, его хватит удар.

– Ой! Я об этом не подумала.

– Ну так хоть сейчас подумай. Он поневоле начнет сомневаться, стоит ли ему, викарию, навеки связывать свою судьбу с твоей. Будет раздумывать, правильно ли он поступает, колебаться. Другое дело, если бы ты была подружкой гангстера. Тогда, пожалуйста, тащи что под руку попадет, он тебя за это только по головке погладит. А с Растяпой Пинкером все иначе. Как жена викария ты станешь хранительницей приходской казны. Если Растяпа узнает про этот случай, он не будет ведать ни минуты покоя.

– Да, понимаю. Наверно, ты прав.

– Представляешь себе, как он будет вздрагивать, увидев тебя у ящика с церковными пожертвованиями? Нет, ты должна быть нема как могила.

Она вздохнула, видно, ее все еще мучили угрызения совести, но мои доводы были слишком убедительны.

– Конечно, ты прав, но меня бесит, что ты в тюрьме.

– Выкинь из головы. Ущерб возмещен.

– Чем?

– Мне не надо идти на эшафот.

– Идти на?.. А, понимаю. Не надо жениться на Мадлен.

– Конечно. Я ничего дурного о Мадлен не хочу сказать, как я тебе однажды уже объяснял, но при мысли о том, чтобы связать себя с нею священными узами, меня бросает в дрожь. Однако этот факт ни в коей мере не умаляет достоинств Мадлен. Множество самых блестящих женщин, если бы мне пришлось на них жениться, вызвали бы