Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

являет собой река, с проспектами и бульварами, придавая ей форму». Fritz Stahl. Paris. S. 177 [3335].

[12, 3]

«Лютеция не имела пока прямых связей с большими городами на Севере, тем не менее она находилась на торговом пути, который дублировал речное сообщение на земле… Большая римская дорога на правом берегу станет улицей Сен-Мартен. На перекрестке Шато-Ландон возникала вторая дорога – на Сенлис. Третья – дорога на Мелен – представляла собой мощеную трассу, проложенную по глубокому болоту по направлению к Бастилии, наверное, она существовала во времена поздней Империи: это сегодняшняя улица Сен-Антуан». Dubech – D’Espezel. Histoire de Paris. P. 19 [3336].

[l 2, 4]

«Когда выходите с бульваров, спуститесь по улице Ружмон: вы увидите, что банк „Comptoir d’Escompte“ находится на дне очевидной впадины: перед вами первое русло Сены». Ibid. P. 14.

[l 2а, 1]

«Буржуазный город, Париж-Город, резко отличающийся от Парижа-Сите, вырос на правом берегу вдоль мостов, которые в то время возводились повсеместно. Значительную часть жителей составляли купцы, и тех, что торговали по воде, поддерживал, опять-таки, Ганзейский союз. Самый крупный рынок возник на пересечении дороги, по которой привозили морскую рыбу, и той дороги, по которой окрестные „болотные“ крестьяне доставляли в город овощи, – у церкви Святого Евстафия. Именно на этом месте возвышаются сегодня центральные рыночные павильоны». Fritz Stahl. Paris. S. 67 [3337].

[l 2a, 2]

m

[Праздность]

Примечательное совпадение: в Древней Греции физический труд был не в чести; хотя он, по сути, выполнялся исключительно рабами, он осуждался, и не в последнюю очередь потому, что выдавал в человеке низменное стремление к земным благам (богатству); подобное представление в дальнейшем служит опорочиванию торговцев как прислужников Маммоны: «Платон предписывает в „Законах“ (VIII, 846), чтобы ни один гражданин не занимался механической работой; слово banausos, означающее ремесленника, становится синонимом „презренного человека“, всё, что относится к ремеслу и ручному труду, постыдно и деформирует как душу, так и тело. В общем, те, кто предается таким занятиям <…>, обращают свои умения лишь на то, чтобы удовлетворить <…> это стремление к богатству, которое лишает наше время досуга… Аристотель, в свою очередь, противопоставляет хрематистике… мудрость домашнего хозяйства… Таким образом, презрение к ремесленнику распространяется также на торговца: в отношении свободной жизни, которую занимает посвященный ученым занятиям досуг (σχόλη, otium), негоция (neg-otium, ἀσχολίᾱ), деловая деятельность чаще всего отличаются негативным значением». Pierre-Maxime Schuhl. Machinisme et philosophie. P. 11–12 [3338].

[m 1, 1]

Тот, кто наслаждается досугом, спасается от Фортуны; тот, кто предается безделью, становится ее добычей. Однако Фортуна, которая подстерегает праздного созерцателя, – куда более скромная богиня, чем та, от которой бежит бездельник. Последняя давно расширила свои владения, покинув пределы vita activa; ее штаб-квартира отныне – весь жизненный мир. «Иллюстраторы Средневековья изображали людей, занимающихся активной жизнью, привязанными к колесу Фортуны: они поднимаются или опускаются в зависимости от вращения колеса, в то время как созерцатель всё время пребывает в центре». Ibid. P. 30.

[m 1, 2]

К характеристике праздности. Сент-Бёв в эссе о Жобере: «Беседовать и познавать – именно в этом, согласно Платону, заключалось счастье личной жизни. Этот класс знатоков и любителей… почти исчез во Франции с тех пор, как каждый занимается здесь своей профессией». Correspondance de Joubert. P. XCIX [3339].

[m 1, 3]

В буржуазном обществе лень, выражаясь языком Маркса, перестала быть «героической». (Маркс говорит о «победе <…> промышленности над героической ленью».) Маркс К. Баланс прусской революции. Gesammelte Schriften von Karl Marx und Friedrich Engels. S. 211 [3340].

[m 1a, 1]

В фигуре денди Бодлер стремится найти применение праздности, так же как раньше находил такое применение досугу. На смену vita contemplativa [3341] приходит то, что можно назвать vita contemptiva [3342]. (III часть моей рукописи, т. е. «Париж времен Второй империи у Бодлера» [3343].)

[m 1a, 2]

Опыт – это доход с труда, переживания – фантасмагория бездельника.

[m 1a, 3]

Взамен утраченного силового поля – ведь опыт упал в цене – человечество открывает новое, на сей раз в виде планирования [3344]. Однообразная масса неизведанного пускается в ход вместо проверенного разнообразия традиционного. С тех пор «планирование» стало возможным только в крупном масштабе, в индивидуальном же – нет, то есть ни для индивида, ни по его почину. Поэтому прав Валери, когда говорит: «Сегодня долгосрочные замыслы, глубокие мысли какого-нибудь Макиавелли или Ришелье равнозначны и равноценны конфиденциальной биржевой информации». Paul Valéry. Œuvres complètes. I. P. 30 [3345].)

[m 1a, 4]

Интенциональный коррелят «пережитóго» не остался прежним. В XIX веке это было «приключение». В наши дни он предстает в виде «судьбы». Судьба включает в себя понятие «тотального опыта», который изначально смертельно опасен. Война – безупречное воплощение такого опыта. («За то, что я родился немцем, я и умираю» – травма рождения уже содержит в себе смертельный ужас. Эта совмещение и определяет «судьбу».)

[m 1a, 5]

Быть может, именно вчувствование в меновую стоимость делает людей открытыми «всему пережитóму»?

[m 1a, 6]

«След» добавляет «опыту» новое измерение. Опыт больше не связан с ожиданием «приключения»; человек, переживающий что-то в своей жизни, может отправиться по следу, ведущему к опыту. Идущий по следу не только должен быть начеку, но и, прежде всего, должен многое опознать и приметить на пути. (Охотник должен знать форму копыт преследуемого зверя; должен знать час, когда тот отправляется на водопой; знать извилины русла, вдоль которого тот направится пить, и где находится брод, по которому может перейти зверь.) Так выражается своеобразная манера, в которой опыт переводится на язык переживаний. Для напавшего на след пережитое действительно может оказаться бесценным. Но это опыт особого рода. Охота – единственный трудовой процесс, в котором может быть обретен опыт. Но как труд охота весьма примитивна. Опыт следопыта лишь отдаленно связан с затраченными физическими усилиями или вовсе оторван от них. (Недаром мы говорим об «охоте за счастьем».) Из него не проистекает никаких следствий, он лишен системы. Такой опыт – результат случайности, он несет в себе ту принципиальную незавершенность, которая присуща почти всем хлопотам бездельника. Принципиально не поддающийся завершению свод необходимых знаний, чье применение зависит от случая, имеет своим прототипом научное исследование.

[m 2, 1]

Безделье не имеет особой репрезентативной ценности, но демонстрируется гораздо чаще, чем досуг. Буржуа стал стыдиться работы. Тот, для кого отдых перестал быть чем-то само собой разумеющимся, любит выставлять свое безделье напоказ.

[m 2, 2]

В понятии «studio» отразилась тесная связь между представлением о безделье и учеными занятиями (studium). Студия стала, особенно для холостяка, своего рода будуаром.

[m 2, 3]

Студент и охотник. Текст – это лес, в котором охотится читатель. Треск в кустарнике – мысль, спугнутый зверь; цитата – кусок дичи с застолья. (Не каждый читатель, «охотясь», отыщет мысль.)

[m 2a, 1]

Есть два социальных института, в которые интегрирована праздность: служба новостей и ночная жизнь. Они требуют особой формы готовности к труду. Этой специфической формой является безделье.

[m 2a, 2]

Служба новостей и безделье. Фельетонисты [3346], репортеры и газетные фотографы представляют собой кульминацию этого явления, когда ожидание, «готовность» и последующий «выстрел» становятся всё более важными по сравнению с другими видами их деятельности.

[m 2a, 3]

Что отличает опыт от переживания, так это то, что он неотделим от представления