Автобиография троцкизма. В поисках искупления. Том 1 - Игал Халфин

на некоторых собраниях Миронова. Решено было, законспирировавшись, вести <…> вербовку лиц». Московские новости изменили ситуацию. «Пять заявлений со стороны оппозиции XV съезду создали колебания в нашей среде. Между прочим, заявление за подписью Зиновьева, Каменева, Евдокимова, Бакаева, Куклина и других было понято нами как маневр, потому что в этом заявлении не сказано, отказались от платформы или нет». Заявление «явилось прямой противоположностью всей оппозиционной тактике на глубокое подполье». Для разъяснения этого вопроса был послан в Новосибирск товарищ Голев, который привез информацию, «что Зиновьев и Каменев предали нас, беспринципно капитулировав»[1465]. «Несколько дней спустя мы решили <…> все-таки солидаризироваться с заявлением Зиновьева и Каменева перед съездом». Троцкисты Ходорозе и Голев «сперва согласились с нами, а на следующий день отказались, заявив, что намерены разоружиться только фракционно, и то под давлением заявления, подписанного нами». Давно трещавший по швам блок между зиновьевцами и троцкистами в Барнауле полностью разрушился. Выяснилась «объективно контрреволюционная» сущность тех, кто идет за Троцким, продолжая оставаться с 1923 года последовательными троцкистами. В первую очередь речь шла о И. Н. Ходорозе, «старом троцкисте» и руководителе оппозиционной ячейки местного предприятия «Холодильники». «Ленин затоптал в грязь авторитет Троцкого, но Ленин тоже был человек, мог и он ошибиться», – утверждал Ходорозе. «Здесь есть все что угодно, начиная с вопиющего политического невежества и кончая контрреволюционным рассуждением – так комментировали эти скандальные слова зиновьевцы. – Это не случайно брошенные фразы, а более или менее продуманная мысль, определяющая собою всю тактику троцкистов (нашего ранга) на глубокое подполье. Хочет или не хочет Троцкий, но такими выглядят его сторонники далекого провинциального сибирского города». Не желая идти по этому пути, «мы <…> объявляем беспощадную борьбу троцкистской оппозиции, ставшей на путь прямой контрреволюции»[1466].

Барнаульская контрольная комиссия отделяла зиновьевцев, которые действовали открыто, от троцкистов, которые, как были уверены члены комиссии, лицемерили. Если тот же Попов или Селюнин не скрывали свою принадлежность к оппозиции, «то несколько иной тип фракционера представляют Шейнберг, Миронов и Ходорозе». Примеров было предостаточно: «Миронов, заявляя о том, что он не оппозиционер, представляет свою квартиру для фракционного собрания, ездит по поручению группы в Новосибирск для связи и за материалами к Чарному и Пекарь-Орлову»; «Шейнберг на общегородском собрании выступал с заявлением о том, что взгляды оппозиции не разделяет, а в контрольной комиссии 30 ноября 1927 г. говорил, что были колебания по вопросам работы в деревне и в промышленности». «Ходорозе по-своему является особенно замаскированным фракционером. С одной стороны, заявляет о том, что у него разногласий нет, а с другой – выступает (при случаях), по существу, с теми же взглядами, которые выдвинуты троцкистской оппозицией»[1467].

Встретив Иванову-Акулову в марте 1928 года в Новосибирске, Буинцев сказал ей, «что меня исключили из партии, коротко передал за что, она посочувствовала мне, о себе сказала, что работает в Соцвосе, из партии тоже исключена, убеждения ее несколько отличны от того, чем были, я, говорит Иванова-Акулова, децистка и на этих позициях стою твердо. Здесь же Иванова-Акулова спросила меня, знаю ли я Лариона Ходорозе, я сказал, что знаю, она, сообщив его адрес, попросила меня навестить его, и, как я понял, сказала о Ходорозе она не случайно. После разбора дела в Сибирской контрольной комиссии, собираясь уезжать, я зашел к Ходорозе, жившему у вокзала. Ходорозе, встретив приветливо, спрашивал, почему не заходил к нему раньше. Узнав от меня, что я был исключен из партии за троцкизм и теперь восстановлен, Ходорозе спросил: „Капитулировал, значит?“ – и, продолжая дальше, говорит: „Мало остается твердых ребят, вот и Сумецкий тоже капитулировал“. Говоря о себе, Ходорозе сказал: „А я остаюсь убежденным троцкистом, правда, и я подал ходатайство о восстановлении в партии, но это в маневренных целях“. На этом мы расстались, договорившись, при наличии возможностей, встретиться»[1468]. Подав заявление об отходе в Сибирскую контрольную комиссию, некий товарищ Барабашев написал «товарищеское письмо» Зиновьеву, где уверял, что на самом деле его взгляды не изменились ни на йоту. Что об этом думал Шапиро? В контрольной комиссии состоялся следующий диалог:

– Разве вы знаете, что он такое письмо послал?

– Да, знал.

– Откуда знали? <…>

– Он показывал.

Отсюда заключение:

– Так что он сперва нам заявление в Сибирскую контрольную комиссию дал, а потом писал письмо [Зиновьеву] и Вам показывал. Так рисуется дело[1469].

Контрольная комиссия подозревала, что и Шапиро кривил душой:

– Тут нужно больше откровенности, здесь чувствуется, что Вы что-то укрываете, что-то у Вас есть.

Шапиро: Я абсолютно ничего не укрываю <…> можете мучить сколько угодно[1470] (Кто вычеркнул последние слова – неизвестно. – И. Х.)

За несколько дней до этого Пекарь-Орлов вернулся после встречи с Зиновьевым, «привез словесно – во что бы то ни стало в партию, работать вместе с партией». Отсюда возникло подозрение:

– Так что это ваше заявление продумано и подано по указанию Зиновьева?

– По моему[1471].

Шапиро добавил:

– Я <…> разделяю мнение Зиновьева и Каменева в том, что мы в очень многом, особенно в организационном вопросе ошибались. Главная ошибка заключается в том, что мы привязали себе большущий хвост, если можно так сказать – чуждый для партии, и пошли на большую ошибку, сделавши организационный вывод в том, что мы должны пойти совместно с Троцким, здесь мы сделали громадную ошибку <…> в области сползания к нему[1472].

– Получается, таким образом, решения XV съезда и сразу какой-то перелом, нет ли здесь чего-нибудь?

– Шапиро: Скрывающего линию во фракционных целях?

– Это сомнение остается у нас.

– Шапиро: Я понимаю, если бы посадили меня на Ваше место, я также бы решил. <…> Нужно отметить, как со стороны наших вождей, так и со стороны рядовых оппозиционеров чрезвычайно трудно и тяжело переживается этот момент[1473].

«Я знаю, что у вас было немало случаев, когда обращались с хорошими словами, а потом обманывали, – комментировал подобную ситуацию другой отошедший оппозиционер, – но я знаю также, что у вас достаточно опыта, чтобы отличить фальшь от искреннего покаяния[1474].

Указание оппозиционного центра Омску гласило: «Всякая неосторожность и глупость в настоящее время, особенно суровое, вызовет исключение из партии. Усвой это твердо раз и навсегда на ближайшее время»[1475]. «В последнее время взяли курс на то, чтобы <…> руководители-хозяйственники, не выявленные пока, оставались в партии с тем, чтобы в нужный момент они выступили. И ряду ребят давали директивы»[1476]. «XV съезд будет не нашим, а сталинским», – были уверены омские оппозиционеры. Поэтому они хотели оставить в городе городские кадры «до XVI съезда, который, по мнению большинства присутствующих, будет нашим троцкистским съездом». В Москву командировали «мать», задача которой была