Смутное время - Николай Иванович Костомаров

потом напал на Алексея Михайловича и после кровопролитной схватки взял в плен его самого. Это поражение заставило казаков покинуть Новгородскую землю, покоренную шведами. В Пскове засел вор, назвавший себя Димитрием; сторона его возрастала. Казацкий гетман Герасим Попов, посланный из Пскова под Москву, сделал там свое дело: казаки, стоявшие под столицею, признали Димитрием псковского вора. Дворяне и дети боярские противились, дошло до кровавой свалки; дворяне и дети боярские, разбитые, бежали. Подмосковный стан еще более прежнего обезлюдел. Сам Заруцкий пристал к воле казаков и вместе с ними провозгласил нового Димитрия царем. И князь Димитрий Тимофеевич, угождая казакам, также признал его из желания удержать влияние на дело, в надежде скорого поворота. Так неожиданно и сильно возрастало дело псковского Димитрия; но в то же время ему явился соперником еще другой Димитрий, провозглашенный в Астрахани, и к нему склонялось Нижнее Поволжье. Вообще украинные города и Северская земля повиновались Заруцкому, и в его ополчение прибывали из Каширы, Тулы, Калуги и других городов; северское ополчение было под начальством Беззубцова и также осенью шло на помощь к Заруцкому. Но в этих странах шатались шайки всякого сброда и дрались между собою. В крае, прилежащем к столице, бродили польские шайки; особенно свирепствовали сапежинцы. Злодейства их были ужаснее зимою, чем летом. Толпы народа из сожженных жолнерами сел и деревень замерзали по полям. Троицкие монастырские приставы ездили по окрестностям, подбирали мертвецов и везли их в обитель. Там неутомимый Дионисий приказывал их одевать и хоронить прилично. «Мы сами, – говорит очевидец, составитель Дионисиева жития, – с братом Симоном погребли четыре тысячи мертвецов; кроме того, по Дионисиеву велению мы бродили по селениям и деревням и погребли по смете более трех тысяч в продолжение тридцати недель; а в монастыре весною не было ни одного дня, чтобы погребли одного, а всегда пять, шесть, а иногда и по десять тел сваливали в одну могилу».

К довершению бедствий тогда был неурожай, а за ним голод. «И было тогда, – говорит современное сказание[1031], – такое лютое время Божия гнева, что люди не чаяли впредь спасения себе; чуть не вся земля Русская опустела; и прозвали старики наши это лютое время – лихолетье, потому что тогда была на Русскую землю такая беда, какой не бывало от начала мира: великий гнев Божий на людях, глады, трусы, моры, зябели на всякий плод земной; звери поедали живых людей, и люди людей ели; и пленение было великое людям! Жигимонт, польский король, велел все Московское государство предать огню и мечу и ниспровергнуть всю красоту благолепия земли русской за то, что мы не хотели признать царем на Москве некрещеного сына его Владислава… Но Господь, – говорит то же сказание, – услышал молитву людей своих, возопивших к Нему великим гласом о еже избавитися им от лютых скорбей, и послал к ним ангела своего, да умирит всю землю и соймет тягость со всех людей своих…»

Глава третья

Когда начнет бледнеть и смелый в брани,

И роковой пробьет отчизне час –

Возьмешь мою ты орифламму в длани

И мощь врагов сорвешь, как жница клас;

Поставишь их надменной власти грани,

Преобратишь во плач победный глас,

Дашь ратным честь, дашь блеск и силу трону,

И Карла в Реймс введешь принять корону.

Орл. дева (Полн. собр. соч. Жук. 3, с. 97).

I. Видения. – Пост. – Троицкая грамота в Нижнем. – Козьма Захарыч Минин-Сухорук. – Избрание Пожарского в предводители. – Образование ополчения и поход в Ярославль. – Грамота о присылке выборных для выбора царя

Поднятая Гермогеном и Ляпуновым народная сила во имя веры не истощалась от неудач и неурядицы. Надежда на высшее содействие не покидала Русской земли. В московском ополчении стал ходить по рукам свиток; о нем говорили, что он неизвестно откуда взялся, подобно тем древним свиткам, которые – как гласили предания – спадали с неба. В этом свитке было написано: «В Нижнем Новгороде мужу, по имени Григорию, было видение в нощи: снялся верх избы его, в полунощи просиял на него свет чудесный, и в свете том явилось два мужа: один сел у груди Григория, другой стал у него в головах. И тот, который стоял, сказал сидящему: «Господи, что сидишь и не поведаешь ему?» Тогда сидящий сказал: «Если люди по всей Русской земле покаются и станут поститься три дня и три нощи, не только старые и молодые, но и младенцы, тогда Московское государство очистится». На это стоящий сказал: «Господи, если очистится Московское государство, как им дать царя?» Сидящий отвечал: «Пусть поставят новый храм Троицы-на-Рву и положат харатью на престоле, а в той харатье будет написано, кому быть царем у них». Стоящий спросил: «Господи, а если не покаются, что над ними будет?» Сидящий отвечал: «Если не покаются и не станут поститься, то все погибнут и царство разорится». Потом видение исчезло, верх избы покрылся снова. Легенда эта возникла не в Нижнем; напротив, там долго не знали о ней, когда она ходила по Русской земле; а когда узнали нижегородцы, то никак не могли отыскать, кто бы мог быть этот Григорий; и все удивлялись, откуда взялись такие слухи. Меж тем рассказ о Григорьевом видении пошел из города в город, из области в область; один город писал об этом в другой, всенародно читались грамоты об этом видении; стали являться в разных местах другие подобные видения. Так, носился слух, что было какое-то важное видение во Владимире 24 августа.

Духовные поддерживали эти рассказы. К концу года, осенью 1611 года, после взаимных отписок, в разных средних и поволжских городах по приговору всей земли Русской определили: поститься три дня в неделю – в понедельник, вторник и среду ничего не есть, не пить, а в четверг и пятницу сухо есть. Этот обряд, совершаемый повсюду с единою для всех целью, укреплял общие побуждения русского народа. Только в Нижнем Новгороде, где меньше, чем в других местах, верили этому откровению, всенародного сокрушения не было, а между тем из этого-то Нижнего Новгорода исходило действительное спасение Русской земли.

Гермоген не мог уже писать свободным словом к русскому народу. Зато свободнее и горячее произносили свою проповедь к Руси троицкий архимандрит и его келарь Авраамий Палицын. Недаром последний хитро выбрался от поляков: теперь он пригодился для русского дела и был гораздо полезнее в Русской земле, чем мог быть в плену. Они сносились со всеми