Елисейские Поля - Ирина Владимировна Одоевцева

заглянуть ей в лицо. — Я не пристаю к вам, нет. Ах, не плачьте, пожалуйста. Я помогу вам…

— Поможете? — переспросила она. — Вы не можете мне помочь.

— Нет, могу. Только не плачьте. — Он наклонился к ней. — Жозетта… Жозетта де Ришвиль…

Она быстро взглянула на него:

— Ну и?

— Я знаю ее адрес.

— Ее адрес?

Она остановилась и схватила его за руку:

— Вы знаете ее адрес? Тогда идемте, идемте к ней, сейчас же.

— Это тут, совсем близко, — обрадовался он. — На St. Honoré.

Но она покачала головой и взглянула на свои нитяные заштопанные перчатки.

— Нет. Я не могу идти. Я не могу показаться ей в таком виде. И шляпа как воронье гнездо. Я умру со стыда. Дайте мне адрес.

— Это ничего не значит, — заторопился он. — Перчатки можно купить, и шляпу, и всё. У меня есть деньги. Вот! — Он вытащил из кармана только что полученную тысячу франков. — Мы поедем, купим. Зачем откладывать.

Он остановил такси. Она, как будто не понимая, села в него. Она больше не плакала. Она глядела прямо перед собой, о чем-то думая.

— Как ваше имя-отчество? — спросил он робко.

— Татьяна Александровна.

— Я вам друг, Татьяна Александровна.

Она ничего не ответила, не удивилась. Он все еще держал ее руку в своей.

— Жозетта де Ришвиль, — начал он.

— Ах, не произносите этого имени, — крикнула она, вырывая руку. — Я ее ненавижу, ненавижу!

Подбородок ее задрожал, и слезы снова побежали по ее щекам.

— Простите, простите, — взволновался он. — Я не знал… Если бы я знал… Простите…

— Это ничего. Ничего. Уже прошло.

Она вытерла глаза платком и постаралась улыбнуться. Улыбка вышла жалкой и растерянной. Но все-таки это была ее первая улыбка.

— Ах, как он медленно едет. — Она нетерпеливо постучала ногой. — Мы бы скорей дошли.

— Теперь уже скоро, сейчас, — успокаивал он.

— Конечно, я его любила… Или нет, не любила… Даже не знала, что такое любовь, — заговорила она быстро и отрывисто. — Я была обыкновенной женой. Но я была счастлива. — Она остановилась. — Ах, я так бессвязно рассказываю, вы ничего не поймете. Двенадцатого ноября, во вторник, да, во вторник, я помню, мы поехали в «Аквариум». Сергей не хотел, но я упросила его. Мне хотелось посмотреть эту, — (лицо ее стало холодным и злым), — вы знаете кого. Про нее тогда много говорили. Но мне она не понравилась. Она была худая, с громадными перьями на голове и так глупо кривлялась. Я засмеялась: «Вот так урод». И он кивнул. Только он очень пристально смотрел на нее, и, когда ей подали корзину сирени и она послала поцелуй кому-то, он недовольно поморщился… А я смеялась… Мне было весело… Я еще ничего не знала. Ах, я была такая дура…

Михайлов сидел наклонившись, глядя снизу вверх в ее блестящие сумрачные глаза.

— Уже на следующий день это началось, — продолжала она так же быстро. — Но я еще долго не замечала, не верила. Главное — обида. Как больно. Ужасно. Я даже не думала, что я такая гордая. Потом он сказал, что жить со мной больше не может, холодно сказал, даже прощения не просил и уехал. И только тогда я узнала, что такое любовь. Я часами ждала у его подъезда. А он выйдет, поклонится насмешливо, сядет в сани и громко кучеру ее адрес крикнет… Добрый он и слабый человек был. Откуда у него эта злость взялась? Верно, от нее… Потом одиночество, большевики, голод, Константинополь… Сколько лет его не видела. Жив ли он? У нее хочу узнать. Сама к ней поеду. И еще перчатки за ваш счет куплю. Вы не удивляйтесь. Мне давно все безразлично. Вам смешно?..

— Ах нет. Ведь это теперь и мое горе, — сказал он, краснея.

Она подняла брови:

— Вам-то что?

Автомобиль остановился перед магазином.

Покупали лихорадочно и быстро.

От вида цветов, перчаток, духов и кружев и оттого, что все это покупали для нее, Татьяны Александровны, Михайлов пришел в восторженное настроение.

— Идет мне? — спрашивала Татьяна Александровна, примеряя маленькую розовую шляпу.

— Да, да. Страшно идет. Непременно возьмите ее. И шарф надо в цвет. Непременно.

Она не спорила.

— И вот эти перчатки, — советовал он, — с золотой вышивкой. Они вам счастье принесут, я знаю.

Она протянула маленькую руку приказчику:

— Эти? Хорошо. Только скорее.

В модной шляпе, светлых перчатках, с легким шарфом, она казалась обыкновенной элегантной молодой дамой. Быть может, только немного красивей обыкновенного, но уже не той несчастной, строгой и прекрасной женщиной, так поразившей его в ресторане. И все-таки она нравилась ему так еще больше. В особенности трогал его розовый шарф, так нежно обнимавший ее шею, и концы его, трепетавшие, как крылья, за плечами.

Они подошли к высокому серому дому.

— Тут, — сказал Михайлов.

Она остановилась, прижала руку к груди, вздохнула, решительно вошла в подъезд и, не оглядываясь, стала подниматься по лестнице. Он постоял минуту внизу и догнал ее.

— Я лучше пойду с вами. Я могу понадобиться.

— Хорошо, — рассеянно ответила она.

На дверях блестела большая медная доска: «Joséphine. Haute couture».

Мальчик в куртке с золотыми пуговицами распахнул дверь. Изящный молодой человек в визитке низко поклонился.

— Я хотела бы видеть мадам Жозефин. — Голос Татьяны Александровны дрожал.

Молодой человек снова поклонился.

Мальчик провел их в небольшую жилую гостиную.

Мадам Жозефин величественно поднялась с кресла. Да, это была мадам Жозефин, а не прежняя Жозетта де Ришвиль. Все в ней было буржуазно и достойно. Волосы ее из огненно-рыжих стали черными. Ее когда-то такое «парижское» лицо с большим ртом и горбатым носом отяжелело.

Она любезно наклонила голову:

— Мадам желает видеть весенние модели?

— Нет, нет. — Татьяна Александровна теребила перчатку, с ненавистью глядя на мадам Жозефин. — Нет. — Она запнулась. — Сергей…

Любезная улыбка сошла с лица мадам Жозефин. Она холодно оглядела Татьяну Александровну:

— Вы меня беспокоите напрасно. Если вы пришли к служащему, то надо было подняться с черного хода. Только он сейчас вышел. Можете подождать в прихожей. — И она повернулась к ним спиной.

Татьяна Александровна и Михайлов сели. Теперь мальчик в куртке, видя, что это не господа, уже не вытягивался перед ними, а, сидя на табуретке, болтал ногами и напевал что-то себе под нос.

Татьяна Александровна молчала, она забыла о Михайлове.

Звонок. Мальчик спрыгнул с табурета, но дверь сама открылась. Вошел бородатый человек в своей нелепой шубе, чуть не сбив мальчика с ног.

— Жозетта, — громко крикнул он, не останавливаясь. — Жозетка. Где ты?

Бархатная портьера поднялась, из-за нее выбежала мадам Жозефин.

— Василь! — крикнула она пронзительно. — Василь! — И протянула ему обе руки.