Том 3. Русская поэзия - Михаил Леонович Гаспаров

class="p1">Однако сейчас Мандельштам только нащупывает этот новый для себя мир — и нащупывает опять-таки по контрасту. Если в исходном тексте второй редакции (А) он изображал людей, стоя спящих «под теплой шапкою вселенной», — то в окончательном тексте он изображает природу, стоя спящую «без шапки»: деревья и родник. Деревья названы «колодниками» — закованными в сон (колоды в колодках). Они «без шапки» — имеется в виду «теплая шапка» притупляющего овечьего существования, но читатель подумает о шапке листвы и удивится. Ручей «ломает зуб» (фразеологизм «холодная вода ломит зубы» и несомненное созвучие с «дубом») «камней свинцовых» — это странное словосочетание возникло оттого, что в предыдущей редакции грифель (мягкий камень) был назван «свинцовой палочкой молочной» (Bleistift), но неосведомленного читателя это тоже должно удивить. Образы получаются нескладными — это потому, что внимание поэта разбегается между двумя вариантами фона для поэтического творчества: между беспамятным человечеством и ищущей памяти природой. Мандельштам остается неудовлетворен <II> строфой, перечеркивает ее, не ставит над ней номера и временно откладывает.

Следующая, <III>, строфа во второй редакции остается почти без изменений. Только в ст. 22 знаменательно поменялись местами глаголы: стихия не «точит», стихия «учит» предкультуру. Л. 4:

1.

<III> 17 Нагорный колокольный сад

18 Кремней могучее слоенье

19 На виноградниках стоят

20 Еще и церкви и селенья

21 Им проповедует отвес

22а Вода их учит, точит время

23 И воздуха прозрачный лес

24 Уже давно пресыщен всеми.

Картина мира, подлежащего грифельному обучению, — прежняя; но характер этого будущего обучения представляется поэту уже иным, поэтому над вторым четверостишием он колеблется: отчеркивает его на полях, потом зачеркивает этот отчерк, потом перечеркивает все четыре строчки. (Любопытно, что, несмотря на это, именно они остаются неизменными во всех дальнейших переработках.) Может быть, в связи с этим подчеркиваются и слова в ст. 17 и 21, отсылающие к Нагорной проповеди.

Следующая, <VI>, строфа переписывается с л. 1 окончательной редакции В без изменений (л. 5):

4.

<VI> 41a И как паук ползет по мне —

42 Где каждый стык луной обрызган —

43 Иль это только снится мне

44 Я слышу грифельные визги.

45 Твои-ли, память, голоса

46 Учительствуют, ночь ломая,

47 Бросая грифели лесам,

48a Из птичьих клювов вырывая…

На эту запись наслаивается правка:

43a Паук в безлесной крутизне

б На изумленной крутизне

45a И как стереть как сбыть с руки

б И как стряхнуть как сбыть с руки

46a Голодных грифелей кормленье

б Птенца голодного кормленье

47a И с мягкой сланцевой доски

б И крохоборствуя с доски

48б Стереть дневное впечатленье

Получается окончательный текст:

<VI> 41a И как паук ползет по мне —

42 Где каждый стык луной обрызган —

43б На изумленной крутизне

44 Я слышу грифельные визги.

45б И как стряхнуть как сбыть с руки

46б Птенца голодного кормленье

47б И крохоборствуя с доски

48б Стереть дневное впечатленье[258]

Изменение в начале строки служит уже замеченной нами тенденции — усилить контраст мирного виноградно-овечьего беспамятства и бурной учительствующей ночи: сперва «мягкая тишина», потом «как паук ползет», теперь — «изумленная крутизна». Изменения в конце строфы существеннее. Слова «учительствуют» и «грифели» исчезают: в центре события оказывается не привнесение в мир новой, культурной памяти, а устранение прежнего, докультурного беспамятства — «дневных впечатлений» виноградно-овечьего застоя. Отсюда является слово «крохоборствуя» в необычном значении ‘стряхнуть, как крохи’, дневные мелочи с грифельной доски. Противопоставление дня и ночи, таким образом, заостряется. Переосмысляется и другая сторона картины — скрежещущее соприкосновение грифелей (культуры) и лесистых горных склонов (природы). Соприкосновение грифеля и скал подобно кормлению — но кто кого кормит? В предыдущей редакции память вырывала грифели «из птичьих клювов» — из клювов грифов, чтобы кормить ими горные леса. В теперешней редакции сами грифели становятся птицами, которые кормятся «дневными впечатленьями» обжитого мира. Это кормление не может утолить их голода — дневные впечатления должны быть заменены какой-то другой пищей. Какой? Редакция А не дает ответа: противопоставление дня и ночи остается предметом для дальнейшей разработки.

Следующая, <VII>, строфа подвергается лишь небольшой, но существенной правке (л. 5):

5.

<VII> 49 Мы только с голоса поймем,

50 Что там царапалось, боролось,

51 Но где спасенье мы найдем

52 Когда уже черствеет голос,

53 И что б ни вывела рука —

54 Хотя бы «жизнь» или «голубка»,

55б И виноградного тычка

56б Не стоит пред мохнатой губкой.

Правка:

51a И черствый грифель поведем

52a Туда, куда [кати<лся?>] укажет голос

Строфа о поражении начинает становиться оптимистичнее: опираясь на природу вместо культуры, ночной «голос», руководящий поэтом, не «черствеет», а остается живым, эпитет «черствый» перемещается на пассивный грифель. Но это переосмысление не доводится до конца — вторая половина строфы, о мохнатой губке времени, стирающей жизнь, нежность и виноградный быт, остается пока без изменений.

Следующая, <VIII>, строфа переделывалась очень настойчиво. Она переписана с л. 1 на л. 6 с единственным маленьким изменением в ст. 60. Первое четверостишие отчеркнуто на поле, но оставлено без изменений. Зато второе проходит через несколько вариантов (л. 6):

5.

<VIII> 57 Кто я? Не каменьщик прямой,

58 Не кровельщик, не корабельщик,

59 Двурушник я с двойной душой,

60 Я ночи друг, я дня застрельщик.

61 Ночь, золотой твой кипяток

62а Стервятника ошпарил горло

63 И ястребиный твой желток

64 Глядит из каменного жерла.

Правка:

61а Я как горящую кору

62б Кр освежаю сердце

63а И утираюсь [нрзб] поутру

64а К

61б Ночь<,> как горящую кору

62в Тобой я