Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

начале 1926 года Адамович приводит его в Пасси на rue Colonel-Bonnet, 11-bis, расположенной в 16-м округе. Там, начиная с 1920 года, жили Дмитрий Сергеевич Мережковский, Зинаида Николаевна Гиппиус и их секретарь Владимир Ананьевич Злобин. По старым петербургским раскладам Иванов и семейство Мережковских находились на разных литературных полюсах. Стремление Иванова к прозрачной ясности поэзии никак не сочеталось с декларативно-капризными стихами Гиппиус или тяжеловесными виршами Дмитрия Сергеевича. Но в эмиграции старые расклады не всегда сохранялись, хотя многие из «уехавших» еще пытались жить по прежним правилам. Квартира в неплохом районе французской столицы Мережковскими была куплена еще в начале 1911 года. С ключами от собственной квартиры они приезжают во Францию в конце октября 1920 года. Свое жилье и нормальные литературные заработки даже в эмигрантских изданиях быстро вернули вкус к тому, без чего семейная пара чувствовала себя нереализованной: духовному водительству, пророчествам, назначению очередной даты Апокалипсиса, публичной диагностике морального состояния эпохи. Все это требовало внимающей публики. Многие еще по довоенной жизни знали основную программу семейных выступлений. Марк Вишняк вспоминал о своей первой встрече с экзальтированной парой в 1911 году:

«Первую роль играли Мережковские, которые не говорили, а вещали, не беседовали, а громили и пророчествовали, ни с кем не соглашаясь и оспаривая даже друг друга. Явственно звучало, что они не как все прочие, а особенные – из другого мира, если не вне сего мира. К окружавшим они снисходили, нисколько того не маскируя и как бы только жалея о потерянном зря времени».

Тот же Вишняк рассказывает о встрече Гиппиус с Маней Школьник – террористкой, бросившей бомбу в черниговского губернатора. Деспотический режим приговорил героиню к смертной казни, которую позже заменил пожизненной каторгой. Школьник в 1910 году бежала и добралась до Парижа. Там, на квартире Ильи Исидоровича Фондаминского, и произошла встреча Зинаиды Николаевны с борцом за свободу.

«Вскинув лорнетку на черной ленточке и наводя на Школьник близорукий глаз, 3. Н. томно вопрошала:

– Скажите, а как теперь вы за террор или против него?

Это был интерес небожителя к антропоиду или к существу с другой планеты. Непривыкшая к дискурсивному мышлению террористка оробела и пыталась уклониться от ответа на мучительный вопрос. Не тут-то было: изысканная поэтесса продолжала наседать на экзотическую для нее разновидность тоже-человека. Впечатление осталось тягостное».

Несмотря на проблемы с дискурсивным мышлением, судьба Марии Марковны Школьник сложилась удачно. В советское время она занялась дошкольным воспитанием, а впоследствии стала персональным пенсионером. В коллекции Мережковских находился «экспонат» с неплохо развитым мышлением, но с гораздо более печальной судьбой. Речь идет о Борисе Савинкове. С ним пара познакомилась в 1906 году благодаря все тому же Фондаминскому. Профессиональный террорист, участник убийства министра внутренних дел Плеве и великого князя Сергея Александровича, Савинков интересовался литературой. Он писал стихи – тяжеловесные, неживые, «с мыслью»:

Не князь ли тьмы меня лобзанием смутил?

Не сам ли Аваддон, владыка звездных сил,

Крылами к моему склонился изголовью

И книгу мне раскрыл, написанную кровью:

«О, горе, горе… Вавилон еще не пал…

Час гнева Божьего ужели не настал?

Кто в броне огненной, в пурпурной багрянице,

Отважный вступит в бой с Великою Блудницей?

Иссяк источник вод, горька звезда-Полынь,

Ты – ветвь иссохшая, прах выжженных пустынь».

Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна, почувствовав родственную душу, без смущения открыли талант Савинкова для читающей и думающей России. Коррекции подверглось немногое: жанр, литературное имя. Гиппиус придумала псевдоним и название первой книги. Совсем скоро романы «Конь бледный» и «То, чего не было» за подписью «В. Ропшин» появились в журналах и вышли отдельными книжными изданиями в императорской России. Для Мережковских выход на сцену «В. Ропшина» стал предметом гордости на десятилетия вперед. По сути, он их единственный удавшийся проект. В сороковые годы, уже после смерти мужа в холодном оккупированном немцами Париже, Гиппиус приступила к написанию итоговой книги «Дмитрий Мережковский». В ней рассказывается история создания писателя Ропшина:

«Он на лету схватил мои внешние советы и принялся, им следуя, писать роман. С самого начала это было уже сделано иначе и лучше, нежели его “Воспоминанья”. Скажу кратко: писал он, конечно, себя, свою революционную жизнь, а идея всего романа – взята из тезисов Д. С. к его лекции “О насилии” (текст тезисов недавно нашелся здесь). Герой романа, несмотря на давящую тяжесть крови, которую проливает, не погиб, пока проливал ее не ради себя, а “во имя” чего-то высшего. И тотчас погиб, духовно и физически, когда убил на дуэли какого-то офицера ради личного интереса, для себя. Роман читался нам по частям, и автор чудесно понимал и воспринимал всякое замечанье. Заглавие, довольно нелепое, я ему переменила, назвав роман “Конь бледный” (с эпиграфом из Апокалипсиса), а псевдоним, тоже неинтересный, предложила заменить одним из своих, под которым недавно написала статью в “Полярной звезде”, журнал, уже прекратившийся. Все это он с радостью принял. Роман мы увезли в Россию и напечатали его в “Русской мысли”. Так родился писатель В. Ропшин… к радости многих злых критиков, но к своей собственной, главным образом».

С каким-то непостижимым азартом и чувством своего права Мережковские лезут, тут другое слово трудно подобрать, в политику. В семнадцатом году они пытались «влиять»: то есть привычно духовно окормлять вождей «новой, свободной России». Дневники Гиппиус в эти дни – идеальная демонстрация того, как могут быть глупы и близоруки люди, считающие, что они улавливают движение тока истории. Вот запись от 7 марта:

«Керенский – сейчас единственный ни на одном из “двух берегов”, а там, где быть надлежит: с русской революцией. Единственный. Один. Но это страшно, что один. Он гениальный интуит, однако, не “всеобъемлющая” личность: одному же вообще никому сейчас быть нельзя. А что на верной точке только один – прямо страшно».

В «гениального интуита» семья вцепилась. Керенский часто «инкогнито» бывает в доме Мережковских, где от него требуют отчета о проделанной работе и отечески его наставляют. Иногда возникает впечатление, что, склоняясь над картой, Дмитрий Сергеевич с Зинаидой Николаевной передвигают флажки, указывая, где должен остановиться фронт, а интуит добросовестно переносит их рекомендации в записную книжку. С особым вкусом Гиппиус рассуждает о войне, впадая в то, что можно назвать полузабытым словом кликушество. Запись от 9 марта:

«Вот: я ЗА войну. То есть: за ее наискорейший и достойный КОНЕЦ.

Долой побединство! Война должна изменить свой лик. Война должна теперь стать действительно войной за свободу. Мы будем защищать нашу Россию, от Вильгельма, пока он