Записки сестры милосердия. Кавказский фронт. 1914–1918 - Х. Д. Семина

моих родных, бесконечных, тянущихся на сотни верст?! Рябчики, которые у нас чуть ли не около самого дома водятся… Сидит серенькая птичка на ветке, прижавшись к самому красному стволу, и посвистывает!.. Долго смотришь, ищешь ее глазами, пока углядишь. Их бьют и продают связанными за лапки – пара пятиалтынный или двугривенный. И покупали их всегда сразу целую связку, не меньше дюжины, а то и больше… А как я любила наши дороги! Летом едешь, а пыль за тарантасом столбом! Сорок верст от Ижевского завода до села Гольяны мы с бабушкой ехали всего четыре часа. Посреди дороги останавливались в селе Забегалово, пили чай и закусывали взятой из дому едой. Если мы ехали зимой, то варили пельмени, а летом везли с собой пироги. Дорога, Екатерининский тракт, обсажена столетними березами, широченная. Но ездили все только по одной ее стороне. Часто при встрече задевали колесами друг друга. Тогда, ругаясь, пытались разъехаться, каждый нахлестывая свою лошадь, но ни один не уступал наезженной колеи. А во время дождя!.. Уйдет колесо до самой ступицы в грязь… Телега почти лежит на боку… Мужик слезет с облучка, обойдет кругом телегу, сдвинет фуражку на глаза, сплюнет в сторону. Подойдет к тощей, заморенной лошаденке, которая и рада случаю передохнуть маленько, и станет тыкать ее кнутовищем под живот, чтобы поддать ей больше бодрости. Лошаденка тужится, упирается неподкованными задними ногами в липкую глину, но телегу сдвинуть никак не может!.. Видно, как под кожей, на животе, надулись жилы, надрывается, тянет… Но только устанет мужик тыкать ее кнутовищем, она немедленно вешает голову и, пользуясь минутным отдыхом, сразу засыпает… А зимой, на санях! Закутают тебя в три шубы, вынесут на руках и посадят, но не успеешь еще отъехать от дома, как уже сползешь и полулежишь в ногах… Бабушка все время спрашивает: «Тина, ты еще не замерзла?» Вначале ничего, но через час уже пробирает всюду… Пальцы на ногах, и руках особенно, начинают болеть. Бабушка опять спрашивает: «Тина, ноги мерзнут?» – «Мерзнут, бабушка!» – «А руки мерзнут?» – «Мерзнут…» Иной раз сразу и плакать хочется… «Егор, скоро ли Завьялово? Тина замерзла!» – «Да, должно уж недалеко!..» Егор соскакивал с облучка, ухватившись одной рукой за край его, а другой начинал подхлестывать длинным кнутом «гусевую»[58]. И лошади не надолго прибавляли ходу… Потом он опять вскакивал на облучок и, не оборачиваясь к нам, кричал: «Тина! Ну-ка, пробеги вот так! Небось, жарко станет!..» Егор был мужик уже немолодой и всегда возил мою бабушку. И она любила ездить с Егором, хотя у нас были и другие ямщики. «Чистый разбойник! А лошади его понимают!» – говорила бабушка. В пургу ли, в бурю ли, когда зги не видно, но если только Егор свистнет и крикнет как-то по-своему, по-разбойничьи, то кони выносили его из всякого положения!.. Раз мы с бабушкой ехали по льду Камы, чтобы сократить дорогу и поспеть к архиерейской службе. Дело было в Великом посту. Наступили уже оттепели, и на льду образовались лужи тающего снега. Посреди нашего пути нам попалась такая лужа. Зная, что под водой стоит крепкий еще лед, Егор поехал смело… Но на этот раз оказалось, что рядом с дорогой была полынья и что дорога была глубоко под водой. Это выяснилось только тогда, когда лошади были уже в воде… Не успела бабушка и крикнуть: «Ах ты, разбойник! Да ведь ты нас утопишь», как раздался пронзительный свист. Кони рванулись… Кошевая[59] сильно накренилась, чуть не наполовину в воде, но, вынесенная порывом лошадей, выскочила на другую сторону полыньи на сухой лед!.. Егор молча объехал остальную часть полыньи, сделал большой круг, миновал опасность и «сухими» доставил нас в город. «Ну, что стали? Эх, вы, головы садовые!» И вслед раздается его разбойничий свист… Приезжая в село Завьялово, мы всегда останавливались в одной и той же избе. Меня выносили на руках. Потом снимали шубы и шали, и я постепенно отогревалась. Посреди большой избы стояла железная печка и жарко топилась… «Что, Александра Ефимовна, пельмешки варить будете?.. Чугунок поставить на печку?.. Самовар сейчас будет готов». Бабушка развязывала холщовый мешочек и высыпала в кипящую воду маленькие, замороженные, как ледяшки, пельмени…

Да, Варвара Михайловна, я не собираюсь выходить еще раз замуж. Но, если Бог пошлет мне жениха, то пускай посылает русского… Какой бы он ни был, я пойму его, и он поймет меня. А американец мне не нужен! Он чужой мне… А я чужая ему!..

– Вот вы какая?.. А мы с мужем думали, что вы выскочите опять замуж очень скоро!

– Господа! Вы слышали, что говорит Тина Дмитриевна? – крикнула хозяйка дома. – Да идите пить чай и закусить, – прибавила она.

– Слышали, слышали! – входя в столовую, сказал полковник Флоров. – Только напрасно вы так держитесь за все русское. Ничего нет теперь хорошего!.. Все стали бандитами!! А кто пока еще не бандит, так и ходит оборванный, голодный и грязный…

– Ну а если сейчас в Америке вспыхнет революция вроде нашей?.. Как будут американцы тогда выглядеть?..

Плохо или хорошо, но я принадлежу к русскому народу и с ним буду делить все. Жили хорошо, Россия нам давала все. Пользовались всем самым лучшим. Теперь в России голод, холод, бесхозяйственность. Но ведь и это все – наше, русское!.. И мы должны и это «изжить» все вместе!.. А потом опять придут светлые, полные счастья и благополучия дни… И наши мужчины, которые теперь грязны, вшивы, голодны, будут нарядны, сыты, веселы! Русские богатыри – наши мужья, братья, отцы!.. И опять будут долгие церковные службы, блестящие парады, пышные обеды… Милая, дорогая моя Родина-Россия! Я люблю тебя и такую, какой ты теперь стала: голодную, грязную и несчастную… Никогда я тебя не покину, не брошу, не променяю ни на что! Ни на какие соблазны мира… На твоей земле я выросла, была счастлива, и все мне здесь мило и дорого. Все понятно! Случилось несчастие, и стали покидать тебя, точно дети мать свою нищую… И менять тебя на консервы.

Я попрощалась и ушла домой. Поздно ходить опасно. Недавно знакомого доктора раздели у самых дверей собственного подъезда, когда он возвращался поздно вечером от больного… Только собрался доктор позвонить, – бандиты остановили: «Подождите, доктор!.. Сначала мы снимем с вас одежду, а потом уж вы позвоните, а то ваша жена может простудиться, пока мы снимем все с вас…»

Попрощалась со всеми и с Тифлисом и поехала в Баку. На этот раз доехала благополучно. Но дорогой старалась не смотреть по сторонам,