Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945 - Вера Павловна Фролова

– Я – русская…

– Русская? Ты – русская? Сестренка! – Брови парня разгладились. Он весело улыбнулся, широко раскинул руки. – Сестренка! Но как ты оказалась здесь?

Ткнувшись мокрым лицом в жесткую, колючую шинель, захлебываясь слезами, я невнятно объясняла: «Меня угнали в Германию… Три года назад… Мы так ждали вас… Господи, мы так вас ждали!»

Вытирая ладонью щеки, я другой рукой тянула парня за рукав.

– Я не одна здесь… Нас много. Пойдемте… Пойдемте же!

Пнув с силой ногою дверь, я втолкнула ничего не понимающего, явившегося, как ангел с неба, освободителя в подвал, сама влетела следом, с порога завопила что есть мочи:

– Наши!.. Это наши пришли!.. Наши!..

Господи, что тут было! Парня чуть не задушили в объятьях, обмусолили все лицо поцелуями. Со всех сторон к нему тянулись руки, а он, смущенный, радостно-растерянный, поочередно пожимал их, сбивчиво отвечал на бессвязные вопросы.

– Как тебя зовут, сынок? – спросила мама, когда все немного успокоились, вытирая глаза сдернутым с головы платком. – Скажи нам свое имя, чтобы мы могли до конца жизни молиться за твое здоровье.

– Ваня… Иван, – ответил, пунцово покраснев, парень и окончательно растерялся, смутился. – Ну, зачем уж так-то – молиться за меня… Я ведь не один здесь. Вон нас сколько – брали этот город.

А меня его имя неожиданно вновь стремительно вернуло в недавнюю, кабальную жизнь. Живо вспомнились мрачные угрозы Шмидта: «Не надейтесь на что-то хорошее для себя! Вот придут сюда русские Иваны – вам же первым не будет от них пощады. Если сразу не расстреляют – то сошлют в лагеря за колючую проволоку…»

Посмотрел бы он сейчас, этот несостоявшийся нацистский прорицатель, на нашу встречу с «русским Иваном»! Посмотрел бы!

– А что это вы ховаетесь по подвалам? Хватит вам уже прятаться, – шумел между тем Иван. – Выбирайте любой дом, занимайте лучшие квартиры! Теперь вы здесь паны, а они, фрицы, пусть послужат вам…

И, уже стоя на пороге – торопился догонять свою часть, – воскликнул, улыбаясь загадочно и хитро:

– А вы, девчата, знаете, какой сегодня день? Вот ты, сеструха, – обратился он ко мне, – ты знаешь какой сегодня день?

– День?! – У меня все перемешалось в голове, я не могла ничего сообразить: – День… Конечно же, он самый необыкновенный, сегодняшний день, самый счастливый!

– Так сегодня же восьмое марта! Ваш женский праздник! Поздравляю вас!

И правда – сегодня же 8 марта! Все, абсолютно все перемешалось в голове. Однако точно знаю: отныне праздник Весны и Солнца – 8 марта – навсегда останется для меня двойным праздником. Сколько буду жить – столько буду помнить и благословлять этот день.

9 марта

Мне не хочется больше писать сюда… Когда это было, чтобы у меня не появилось желания пообщаться с тобою, мой дневник? Пожалуй, такого еще не случалось. А вот сегодня у меня этого желания нет… Каким же наивным оказался тот первый, встреченный нами «русский Иван», искренне веривший в возможность восхождения нас, недавних, бесправных рабов, образно говоря, «из грязи – в князи». Какими же до смешного наивными были мы, что, раскрыв в умилении рты, с восхищением слушали его… Нет. Никогда не бывать нам, отмеченным позорным клеймом оккупации, на равных со своими. Никогда. Мы были вечными непримиримыми чужаками среди немецких угнетателей, теперь останемся вечными гонимыми изгоями среди своего народа. Сегодня я четко поняла это. И оттого так невыносимо горько, так темно и пасмурно на душе, как даже, пожалуй, не было за все три долгих года неволи.

Поначалу все вроде бы складывалось как нельзя лучше. Постепенно город заполнили войска. На дорогах, возле домов появилось много солдат, гудели нетерпеливо машины, трещали мотоциклы. На соседней улице развернулась полевая кухня, и ветер доносил оттуда вкусные запахи свежего хлеба, мяса, тушеных овощей. Где-то поблизости обосновалась медицинская часть – туда распаренные санитары сносили на носилках стонущих раненых. Некоторые шли на своих ногах, а когда возвращались, на их головах, на руках белели марлевые повязки.

Мы по-прежнему оставались в своем подвале, лишь слегка усовершенствовали его. Анджей с Хубертом пробрались в прежнее наше убежище и приволокли оттуда несколько уцелевших, задымленных циновок, а также кастрюлю с пропахнувшей копотью и перемешанной с гарью лапшой. Оказывается, тот последний, столь напугавший нас взрыв произошел в кухне. Огромный котел с лапшой разнесло на куски, и ребята собирали скользкие ошметки откуда придется – со стен, с плинтусов, а может, даже и с пола. Надежда, расхрабрившись, отправилась вслед за ними и, страшно довольная, притащила из полуразрушенного тайного пристанища не только свой огромный тюк, который почему-то почти не пострадал, но и еще прихваченную ею где-то по пути небольшую немецкую перину. Мы с мамой, а также Катерина и Руфа решили не ходить за своим барахлом, тем более что ни у кого из нас никаких ценных вещей там не было.

Еще утром мы узнали от заглянувших к нам бойцов, где будет братская могила, и пан Тадеуш с Хубертом и Анджеем отнесли на указанное место трупы расстрелянных полицаями парней. Мы так и не смогли узнать – кто они, так как в карманах их одежды не оказалось никаких документов. Лишь у одного на предплечье, возле кисти, синела наколка с несколько странным именем – Гати. Звали ли так его самого, или это было имя любимой девушки либо сестры? По неуловимым, но вполне достоверным признакам, «восточников» среди убитых не было – скорей всего, поляки либо чехи.

В наш подвал часто заходили рядовые бойцы, иногда заглядывали офицеры. Почти все они относились к нам более-менее доброжелательно, с сочувствием слушали нас, как и разведчик Иван, настоятельно советовали перебраться в другое, лучшее место. Словом, вначале все шло хорошо, и, как я уже говорила здесь, от счастья мы все были как в сладком похмелье, как в розовом угаре. Ну а потом наступило безрадостное протрезвление…

Началось оно, это протрезвление, уже ближе к вечеру, когда я, Руфина и Катя решили немного прогуляться по дороге. Надежды с нами не было, так как она встретила среди солдат своих земляков – украинцев и отправилась с ними «пошукать трохи» кое-что в ближних магазинах. С этой же целью ушли куда-то Стася, Янина и Марыся. Нас же троих привлекли зазывные звуки баяна, доносящиеся до слуха россыпи озорных частушек, взрывы хохота.

На площадке, возле широкого театрального подъезда, стояло несколько крытых брезентом автофургонов, возле которых толпились оживленные бойцы. На гранитной тумбе, притаптывая в такт ногой, растягивал меха молоденький, курносый баянист. В кругу несколько девушек в