Час маленьких хищников - Текст ИИ

дверью слышался приглушенный, монотонный шепот — десятки голосов, сливающихся в единый, дрожащий поток молитвы. Это был звук отчаяния, доведенного до абсолюта, звук людей, которые уже приняли свою смерть, но всё еще пытались договориться с Богом о способе её наступления.

 

Он приложил ладонь к холодному металлу и почувствовал легкую, почти незаметную вибрацию. Внутри что-то двигалось — кто-то метался из стороны в сторону, возможно, в последний раз проверяя надежность засова. Андрей осторожно заглянул в узкую щель смотрового окна, заляпанную грязью. В полумраке он увидел лица: серые от пыли, с ввалившимися глазами и обветренными губами. Среди них была женщина, прижимавшая к себе какой-то сверток, и мужчина с окровавленным бинтом на лбу, который сжимал в руке тяжелый разводной ключ. Они не выглядели как бойцы; они выглядели как тени тех людей, которыми были еще месяц назад.

 

— Ну что, эксперт по человеческому поведению? — голос Максима прозвучал прямо над ухом, заставив Андрея вздрогнуть. — Что ты видишь? Они готовы сдаться за еду? Или они из тех фанатиков, что предпочтут сжечь здание вместе с собой, лишь бы не попасть в руки к «монстрам»?

 

Андрей сглотнул, глядя в глаза сыну. Он хотел закричать, чтобы Максим остановился, чтобы он просто уехал и оставил этих людей в их последнем убежище. Но он знал, что любая вспышка эмоций будет воспринята как системная ошибка, как признак окончательной негодности инструмента.

— Они напуганы, Максим. Но они в группе. Когда люди сбиваются в стаю от страха, они могут стать непредсказуемыми. Если вы просто ворветесь, они могут начать убивать друг друга или вас в приступе безумия.

 

— Непредсказуемость — это всего лишь недостаток данных, — отрезал Максим, отстраняя отца от двери. Он обернулся к Кириллу и коротко кивнул. — Газ слишком дорог, а поджог испортит оборудование типографии. Нам нужны станки в рабочем состоянии для печати наших распоряжений и карт секторов. Мы пойдем через систему пожаротушения.

 

 

Кирилл усмехнулся, оценив прагматизм. Пока группа подростков на мопедах разворачивала шланг, найденный в соседнем помещении, Андрей стоял, прислонившись к стене, и слушал, как молитвы за дверью внезапно сменились паническим шепотом. Он понимал, что происходит: люди заметили движение снаружи, почувствовали, как меняется ритм охоты. Теперь это была не случайная стычка с «дикими» детьми, а планомерная операция по зачистке.

 

Когда в цех хлынул едкий, примитивный состав, смешанный из бытовой химии и каких-то промышленных реагентов, крики за дверью стали невыносимыми. Это не был мгновенный сон; это было медленное, удушающее вытеснение кислорода, заставлявшее людей метаться в ограниченном пространстве. Андрей закрыл глаза, но звуки — скрежет ногтей по металлу, глухие удары тел о дверь — проникали сквозь веки, выжигая остатки его рассудка.

 

— Время вышло, — скомандовал Максим.

 

Двери цеха поддались с противным, затяжным скрежетом. Когда створки разошлись, в помещение хлынул холодный воздух, смешанный с остатками едкого газа. Внутри царил полумрак, прорезанный лучами фонарей. Люди лежали на бетонном полу, сбившись в кучу у самого дальнего окна, которое, видимо, было единственным источником свежего воздуха. Они не были мертвы, но большинство находилось в состоянии глубокого шока или полубессознательного оцепенения, хватая ртом воздух и судорожно кашляя.

 

Максим вошел первым, его шаги звучали размеренно и властно. Он не спешил. Он медленно обходил лежащих, словно выбирал товар на складе. Соня следовала за ним, в ее руках был блокнот и набор хирургических зажимов. Она даже не смотрела на лица взрослых; ее взгляд был прикован к их конечностям, к тому, как сокращаются мышцы под действием токсинов.

 

— Слишком много балласта, — заметила Соня, остановившись возле женщины со свертком. — Те, кто не может стоять, только замедляют логистику. Максим, давай оставим здесь тех, кто не функционален. Они станут отличным материалом для изучения действия этого состава в долгосрочной перспективе.

 

Андрей, зашедший последним, почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он увидел мужчину с разводным ключом — тот всё еще сжимал инструмент, хотя его пальцы уже не слушались, а глаза были застланы белесой пеленой. Мужчина что-то хрипел, пытаясь дотянуться до своей жены. Андрей сделал шаг вперед, инстинктивно желая помочь, но резкий окрик Максима пригвоздил его к месту.

 

 

— Стой, где стоишь, папа. Не сбивай настройки, — голос Максима был лишен злобы, в нем звучало лишь сухое предостережение, как если бы он запрещал собаке прыгать на гостя. — Твоё желание «помочь» — это шум. Он мешает анализу. Смотри внимательнее: видишь, как он сжимает ключ? Даже в состоянии гипоксии мозг цепляется за объект власти. Это интересно.

 

Максим подошел к мужчине и кончиком своего ботинка медленно разжал пальцы пленника. Тяжелый железный ключ с лязгом упал на бетон, и этот звук в наступившей тишине прозвучал как финальный приговор. Мужчина издал гортанный, булькающий звук, его взгляд на мгновение сфокусировался на Андрее. В этом взгляде не было просьбы о спасении — только животный, первобытный ужас перед тем, кем стал его визави.

 

Кирилл в это время методично обходил периметр цеха, отдавая короткие приказы своим бойцам. Подростки на мопедах, оставив транспорт снаружи, теперь действовали как слаженный отряд зачистки: они выстраивали выживших в одну длинную, дрожащую линию. Тех, кто не мог встать самостоятельно, просто перетаскивали за ноги, оставляя на сером бетоне широкие, грязные полосы.

 

— Нам нужны те, кто умеет работать с полиграфическим оборудованием, — распорядился Кирилл, заглядывая в личные документы, которые кто-то из детей уже успел вытащить из карманов лежащих. — Остальные — в расход. Соня, забирай своих «пациентов» для лаборатории, пока они окончательно не обмякли.

 

Соня подошла к женщине со свертком. С легким, почти нежным движением она откинула край ткани. Внутри оказался младенец — крошечное, сморщенное существо, которое даже не плакало, лишь слабо шевелило губами. Андрей почувствовал, как внутри него что-то с треском лопнуло. Он больше не мог просто стоять и наблюдать.

 

— Максим, пожалуйста... — голос Андрея сорвался на хрип. — Ребенку нет и года. Он не может быть «балластом» или «ресурсом». Оставь его. Просто оставь его в живых.

 

Максим остановился и медленно повернулся к отцу. В его глазах не было ненависти, только глубокое, почти философское недоумение. Он посмотрел на младенца, затем на Андрея, и в этом взгляде читался приговор всему человеческому роду.

 

— Ты до сих пор оперируешь категориями «жалости» и «возраста», папа. Ты не понимаешь главного: этот ребенок