Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

он просил указаний и писал на документах: «Что делать?» (И кто знал, спрашивал ли он всерьез или это была просто проверка?) Прочим членам руководства и функционерам из аппарата, превращавшегося в лабиринт, оставалось только пытаться самим разобраться с вопросами, которые ежедневно вставали перед ними. Однако Сталин сосредоточил получение информации и принятие решений на самом верху, вследствие чего он сам и его главные помощники перестали справляться с работой, центральные учреждения тонули в бумагах, а в делопроизводстве возникали огромные завалы. Система постоянно давила на саму себя — это касалось и сбора информации и отчетности, и координации действий либо отказа в ней, и перекладывания ответственности с одних плеч на другие[2752]. Вмешательство со стороны Сталина вынужденно носило эпизодический характер; в одних случаях ему предшествовало тщательное изучение вопроса, в других — нет. Он непреднамеренно создавал узкие места и сокращал масштабы обмена информацией даже в верхнем эшелоне режима. «Уголок» все же координировал работу различных учреждений. Однако в тех случаях, когда Сталин выдавал задания отдельным уполномоченным, он порой не уведомлял их о том, чем занимались их коллеги. Все зависело от того, каких людей Сталин вызывал к себе, а каких не вызывал, от того, какие доклады он запрашивал и читал и какие не читал, от того, какие решения он принимал, и от того, каким образом он ставил о них в известность (при том, что он мог этого и не делать), а в конечном счете и от его способности понимать, что происходит в стране и в мире.

Почти сразу же после того, как Сталин пришел к власти, одной из тем, к которым он обращался чаще всего, стал вопрос о качествах истинного лидера. Для него истинным лидером был не тот, кто заявлял о своих намерениях, а тот, кто проводил их в жизнь[2753]. Источником представлений о стране и мире для Сталина служили преимущественно документы, а также его интуиция[2754]. Однако он без всякой иронии нападал на «бумажное руководство» и «кабинетное руководство», на функционеров, сидевших в своих больших кабинетах и отдававших приказы, не ознакомившись с положением в заводских цехах или на полях и не желая узнавать, с чем сталкиваются люди в жизни и какие затруднения они испытывают, чтобы оказать им практическую помощь при решении насущных задач. Начиная с первых лет своего правления Сталин часто сетовал на необходимость «прошибить стену бюрократизма и разгильдяйства наших аппаратов»[2755], подчеркивая, что приходится вести «проверочно-мордобойную работу» (02.09.1930)[2756]. Его представление о власти было обманчиво простым: определить правильную линию, назначить тех, кто будет проводить ее, а затем понукать и контролировать их. Выполнение менее чем на 100 % означало попустительство со стороны гнилых либералов, играющих на руку врагам и по этой причине тоже превращающихся во врагов. Однако его режим, требуя непреклонного выполнения поступавших из центра директив, нередко не давал почти никаких разъяснений по поводу политических решений, зафиксированных в кратких протоколах заседаний Политбюро, спускавшихся сверху. В итоге функционерам приходилось изучать статьи в «Правде», особенно речи Сталина. Судя по всему, он полагал, что выражается кристально ясно, не допуская никаких двусмысленностей, и потому любое недопонимание не могло не быть сознательным. Кроме того, Сталин, похоже, был не в состоянии оценить отрицательные последствия принуждения.

Для Сталина политика сводилась к упражнению на подчинение и решительность. Однако в своем постоянном стремлении к ужесточению системы и повышению ее иерархичности Сталин усиливал позиции функционеров, игравших роль церберов не только у него в секретариате, но и на местах, при том что последние вызывали у него инстинктивное недоверие. Даже со скидкой на преувеличения в донесениях тайной полиции представители провинциальной номенклатуры, несомненно, тянули с исполнением директив, не справлялись с возлагавшимися на них (неисполнимыми) поручениями (так же, как впоследствии с ними не справлялись их преемники), скрывали свои неудачи посредством обмана и беззастенчиво предавались обогащению. Сталин внимательно изучал донесения о своекорыстном поведении и сговорах («семейственности») на местах, о неисполнении директив центра и перекладывании вины на соперников или нижестоящих, осмелившихся внять раздававшимся в партийной печати призывам критиковать начальство[2757]. Сталин очень не любил, когда функционеры приводили оправдания или скрывали свои промахи, делая вид, что у них все получилось: такое поведение он осуждал как двурушничество. Скорее всего, он понимал, что всеобщему распространению уверток и механизмов обмана способствовали его собственные неустанный нажим и непомерные требования, но не желал этого признавать. Он добивался от функционеров, чтобы те тщательно исполняли свои обязанности, но при этом постоянно оглядывались. Он стремился выявлять или насаждать на местах и в учреждениях верных ему лиц, чтобы те докладывали ему напрямик, в обход административной иерархии, и наделял тайную полицию полномочиями, позволявшими ей присматривать за другими учреждениями, однако опасался заговоров с участием ее сотрудников и потому следил за тем, чтобы и они не оставались без присмотра.

Уклончивое, своекорыстное поведение должностных лиц — характерная черта любого авторитарного государства[2758]. В данном случае, мягко говоря, нетипичным было их массовое уничтожение, организованное собственным режимом. Ничто не заставляло Сталина убивать своих функционеров. Он мог увольнять любых местных сатрапов и переводить их с места на место, как ему заблагорассудится[2759]. Но вместо этого он не только предавал советских чиновников смерти или массами ссылал их в трудовые лагеря, но и шел на огромные траты государственных средств, требуя пытками выбивать у них признания, причем, как ни трудно в это поверить, заставлял этих коммунистов признаваться не в коррумпированности или некомпетентности, а в участии в заговорах с целью убить его и восстановить капитализм на благо иностранных держав. И это было еще не все. Согласно марксистскому мировоззрению, целые классы — землевладельцы-феодалы, буржуазия — со временем переставали быть полезными для общества и превращались в «оковы», сдерживавшие дальнейшее развитие человечества («…против нас всё, что отжило свои сроки, отведенные ему историей», — писал Максим Горький в ноябре 1930 года в «Правде»)[2760]. Однако Сталин решил огульно объявить не только предателями, но и классом, отжившим свой срок, еще и опытных советских функционеров, как будто они тоже были людьми прошедшей эпохи и должны были сойти со сцены. Лечить недуги государства он намеревался путем выдвижения молодежи.

Враги — это мы

По мере продолжения партийных чисток, которым, казалось, никогда не будет конца, острие атаки все сильнее приближалось к центрам власти. В то время как партийная чистка 1933–1934 годов (когда дело ограничивалось в основном исключениями из партии при отсутствии массовых арестов)