Полка. История русской поэзии - Коллектив авторов -- Филология

Рыжий. Все трое рано умерли (Новиков — от сердечного приступа в 37, Хорват покончил с собой в 31, а Рыжий — в 26); если Хорват и Новиков остаются известны в первую очередь в литературном сообществе, то слава Бориса Рыжего (1974–2001) далеко перешагнула эти рамки: возможно, он стал первым «народным» поэтом XXI века. Отчасти этому способствовала яркая биография: шестидесятническая профессия геофизика в сочетании с фигурой свердловского дворового, едва ли не «пацанского» лирика: «Я родился — доселе не верится — / в лабиринте фабричных дворов / в той стране голубиной, что делится / тыщу лет на ментов и воров. / <…> Отвращенье домашние кофточки, / полки книжные, фото отца / вызывают у тех, кто, на корточки / сев, умеет сидеть до конца». Однако во многом это была маска, поэтизация суровой приблатнённой романтики; гораздо большему Рыжий (как и его ближайший друг Олег Дозморов) научился у Георгия Иванова, Евгения Рейна, Сергея Гандлевского. Соединение сурового стиля с суровой же сентиментальностью (и ноткой иронического цинизма) давало вещи высочайшего напряжения — как, например, стихотворение, написанное в 1996 году, во время первой чеченской войны:

Всё, что взял у Тебя, до копейки верну

и отдам Тебе прибыль свою.

Никогда, никогда не пойду на войну,

никогда никого не убью.

Пусть танцуют, вернувшись, герои без ног,

обнимают подружек без рук.

Не за то ли сегодня я так одинок,

что не вхож в этот дьявольский круг?

Мне б ладонями надо лицо закрывать,

на уродов Твоих не глядеть…

Или должен, как Ты, я ночами не спать,

колыбельные песни им петь?

Евгений Хорват (1961–1993) был совершенно протеистическим поэтом — казалось, что в рамках традиционной просодии не было форм и интонаций, ему неподвластных. Однако лучшие его стихи — элегии, сочетающие всё тот же философский стоицизм с современной, «городской» фактурой, как, например, в этом стихотворении, написанном ещё в 1980-м:

Я отвернусь, как латинское R,

к стенке пустой. Не ищи идеала

в жизни. Ты сам для кого-то пример,

так завернувшись в своё одеяло,

как завернулся. А, впрочем, к чему

здесь обращенье? К кому обращаться —

уж не к себе ли? И вправду, ему

нечего кем-то ещё обольщаться.

Утром лежи, никуда не беги.

Даже на шум головной перестрелки.

Ибо не знаешь, с которой ноги

встать и в какой оказаться тарелке

каждое утро. Так переверни

белые ночи с их тьмою заглазной, —

что обнаружится? Чёрные дни.

Будь же в реальности, с речью согласной.

Ляг на прекрасный, как женщина, пол,

глянь в потолок, где готовы приняться

злаки о будущем. Главный глагол —

«быть», чтоб они продолжали меняться.

Схожая элегическая интонация, со временем наполнявшаяся горечью и сарказмом, отличала стихи Дениса Новикова (1967–2004). Потерянное прошлое он оплакивает под маской цинизма, позаимствованной у Георгия Иванова: «Когда-то мы были хозяева тут, / но всё нам казалось не то: / и май не любили за то, что он труд, / и мир уж не помню за что»; «Маргаритка ночная, цветок / из семейства вульгарных, / холодок на груди, завиток / их романов бульварных, // из вокзальных в цветочном раю / надышавшихся книжек / европейскую хрупкость твою / я паяльником выжег». Получается калейдоскопическое и подчёркнуто некомфортное сочетание лирического ресентимента, с годами всё более политизированного («Малый мира сего, я хочу быть большим»; «НЕНАВИЖУ / загулявшее это хамьё»), с цепким и певучим описанием советской/постсоветской реальности:

Науки школьные безбожные,

      уроки физики и химии

всем сердцем отвергал, всей кожею

      и этим искупил грехи мои.

Да, это я лишил сокровища

      за сценой актового зала

девятиклассницу за то ещё,

      что в пятом мне не подсказала.

Но нет любви без этой малости,

      без обоюдной, в общем, муки,

как нет религии без жалости

      и без жестокости науки.

Проблематичность — и литературную природу — этого наложения Новиков прекрасно понимал; его центон о том, что «нет во всей вселенной круче, / чем царскосельские, братвы», — гораздо более постмодернистское высказывание, чем «дворовые» стихи Рыжего. Но, разумеется, подобная интонация была не единственно возможной — и не единственной связью с «Московским временем» и его ориентирами. Так, Андрей Поляков (р. 1968) в 1990-е занимался письмом как бы «поверх» Мандельштама. Леонид Костюков (р. 1959), для которого поэтика Георгия Иванова оставалась важнейшим ориентиром, создавал лирические баллады, часто в память ушедших — реальных фигур или поэтических фантомов:

И понял я, что его уход

не сзади, а впереди,

как чёрный вырез фигуры, ждёт

меня на любом пути.

А в прошлом — что, в прошлом он живёт,

но мне туда не пройти.

Где с балкона апрельский воздух волной,

где гудят басы за стеной,

где хозяин, смеясь, спешит от одной

к другому. Присядь со мной.

Давай погадаем, что ждёт впереди,

или просто так посиди.

С традиционной элегией — и традиционным лирическим субъектом — экспериментировала Ирина Ермакова (р. 1951), начинавшая с достаточно умеренной неоакмеистической лирики, а затем начавшая писать «масочные» тексты — к примеру, от лица старояпонской поэтессы Ёко Иринати. Александр Беляков (р. 1962) в своих лаконичных стихотворениях вслед за Цветковым и Айзенбергом проблематизировал смысловую плотность — выражаясь формалистическим языком, «тесноту стихового ряда». Григорий Петухов (р. 1974) продлевал актуальность ритмических и стилистических идей «ахматовских сирот», в первую очередь Бродского и Рейна. Катя Капович (р. 1960) вслед за поэтами «Московского времени» работала с поэтикой городского романса, задушевного послания, лирического эпизода, построенного на изящных, нарочито небрежных рифмах:

Я запомнила цепь этих дней,

поездов оглушительный скрип,

за чертой станционных огней

перекос, перегиб.

Там текли облака под землёй,

и прошёл из вагона в вагон

ветеран с деревянной ногой,

но уже