Белая Богиня - Роберт Грейвс

церемониальную мантию, которую древние ирландцы именовали «tugen»? Кто может хотя бы претендовать на титул оллама? Олламу в Древней Ирландии надлежало владеть ста пятьюдесятью вариантами огама, или тайного языка, которые позволяли ему беседовать с собратьями-поэтами, не опасаясь, что их подслушают невежественные зеваки. Ему надлежало уметь без подготовки продекламировать любую из трехсот пятидесяти древних повестей и сказаний вместе с входящими в их состав стихами, сопровождая чтение игрой на арфе. Ему надлежало помнить наизусть огромное количество иных стихов различных жанров. Ему надлежало владеть философскими знаниями, хорошо разбираться в гражданском праве, знать историю современного, средне– и древнеирландского языка, этимологию и изменение значения каждого слова, владеть искусством музыки, проявить себя искусными авгурами и предсказателями будущего, быть искушенными в медицине, математике, географии, всемирной истории, астрономии, риторике и владеть иностранными языками. Также ему в обязанность вменялось сочинение стихов с использованием более пятидесяти сложных стихотворных размеров. Удивительно уже то, что кто-то вообще соответствовал всем перечисленным требованиям, тем не менее существовали целые семьи олламов, заключавшие между собою браки, а новозеландские маори, которые предъявляли к поэту требования, чрезвычайно напоминавшие ирландские, своим умением запоминать, постигать, интерпретировать и импровизировать стихи поражали губернатора Грея[578] и других британцев, впервые столкнувшихся с их культурой.

С другой стороны, если на это гипотетическое собрание пригласят только поэтов, чей родной язык английский, сколько поэтов, обладающих необходимым терпением и преданностью делу, чтобы создать авторитетный документ, откликнутся на призыв? И даже если таковой синод собрать удастся, не обнаружится ли тотчас непреодолимое расхождение во мнениях между приверженцами Аполлона и адептами Белой богини? Наша цивилизация принадлежит к аполлоническому типу. Безусловно, в англоязычных странах социальное положение женщины за последние пятьдесят лет необычайно улучшилось и, судя по всему, будет улучшаться и далее, особенно теперь, когда в руках женщин сосредоточена значительная часть национального богатства, а в Соединенных Штатах даже более половины. Однако эпоха религиозных откровений, по-видимому, завершилась, и социальная защищенность – даже там, где преобладают браки, регистрируемые только в бюро записей актов гражданского состояния, – столь неразрывно связана с заключением брака и семейной жизнью, что у Белой богини в ее оргиастической ипостаси нет шансов вернуться, пока женщинам самим не сделается нестерпим нездоровый патриархат и они вновь не превратятся в бассарид. Пока это маловероятно, хотя архивы психиатров, изучающих различные виды извращений, содержат немало историй болезни, симптомы которых напоминают поведение бассарид. Англичанка или американка, переживающая нервный срыв на сексуальной почве, зачастую инстинктивно точно воспроизводит отвратительные детали древнего дионисийского ритуала. Я сам наблюдал это, пребывая в беспомощном ужасе.

Аскетический бог-громовержец, вдохновивший пуританскую революцию, снова уступил свое почетное место Гераклу Небесному, древнему покровителю английской монархии. Все популярные праздники христианского календаря посвящены либо Матери, либо Сыну, а не Отцу, хотя с молитвами о дожде, победе и ниспослании здравия королю или президенту с некоторой неохотой по-прежнему обращаются к нему. Только безраздельная преданность Иисуса, запечатленная в Евангелиях, спасла Отца от участи, которая постигла Его предшественников Сатурна, Дагду и Кея[579] и не дала Ему обратиться в главного повара и шута на зимнем карнавале. Однако не исключено, что, если религиозные тенденции в обществе станут развиваться в описанном направлении, именно такая судьба ожидает Отца в Британии. Зловещий знак – превращение святого Николая, покровителя мореходов и детей, день памяти которого, вообще-то, приходится на шестое декабря, в седобородого Санта-Клауса, фиглярствующего заводилу праздничных развлечений. Рождественским утром, спозаранку, Санта-Клаус, в старом красном халате, наполняет детские чулки орехами, изюмом, сладким печеньем и апельсинами, а пока вся семья в церкви поет гимны в честь новорожденного царя, он в кухне следит за приготовлением индейки, ростбифа, сливового пудинга, винного крема, пирожков с начинкой из миндаля и изюма и в конце концов, когда погаснут свечи на елке, исчезает в пелене метели или за завесой дождя с пустым мешком, по-стариковски кряхтя на прощание.

Наша цивилизация – это цивилизация городских низов, и самые обычные упоминания птиц, зверей и трав в традиционной поэзии, создававшейся сельскими жителями для сельских жителей, становятся непонятны большинству читателей. Едва ли один из пятидесяти английских поэтов сумеет определить деревья, упомянутые в алфавите Бет-Луш-Нион, и отличить оленя от лани, борец – от дикой гвоздики, а вертишейку – от дятла. Лук и копье как оружие вышли из употребления; корабли перестали быть «игралищем ветра и волн»; призраков и гоблинов боятся только дети и старые крестьяне; журавли больше не «чертят в небе буквы, пролетая высоко над нашими головами», – последний английский журавль был убит на острове Англси в 1908 г.

Мифы также утрачивают свою значимость. В эпоху зарождения английского языка всех образованных людей объединяло знание цикла христианских мифов, иудео-греческих по своему происхождению, с многочисленными языческими вкраплениями, выдаваемыми за жития святых. Протестантская революция изгнала почти всех святых, а рост рационализма со времен теории Дарвина настолько ослабил церковные позиции, что библейские мифы перестали служить основой для поэтических реминисценций: многие ли сегодня способны узнать библейские цитаты в викторианской проповеди 1860-х гг.? Более того, греческие и римские мифы, столь же важные для поэтов (по крайней мере, в профессиональном отношении), сколь и христианские, также теряют свою силу. Лишь неукоснительное обучение греческому и латыни, а также классической литературе способно поселить их в сознании ребенка столь прочно, чтобы сделать частью внутреннего мира, а эти предметы уже не входят в число обязательных ни в Великобритании, ни в США. Не существует даже официального канона, состоящего из двухсот-трехсот книг, которые необходимо внимательно прочесть всякому образованному человеку, а неофициальный канон содержит многие книги, которые не читал почти никто, например «Видение о Петре Пахаре» Ленгленда, «Утопию» сэра Томаса Мора, «Эвфуэса» Лили.

Единственные два английских автора, обладавших необходимой ученостью, поэтическим талантом, сочувствием к человеку, достоинством и независимостью ума, которые позволили бы им с честью занять трон верховного поэта, – это Джон Скелтон и Бен Джонсон; оба они по праву были увенчаны лаврами. Скелтон, связанный дружескими отношениями с Генрихом VIII, своим бывшим учеником, полагал, что как ученый и поэт он духовно превосходит своего начальника, превосходящего его церковным саном полуобразованного выскочку кардинала Вулси, на которого он, подвергая себя смертельной опасности, публиковал язвительные сатиры. Потому-то он и провел последние годы жизни преследуемым, найдя приют в стенах Вестминстерского аббатства, но не отрекся от своих взглядов и не покаялся. Джонсон предпринимал поэтические турне, подобно ирландскому олламу, иногда сопровождаемый учениками, «запечатленными из колена Бенова»[580], а к его профессиональному мнению о стихах прислушивались с большим почтением. Не случайно один из его высоких покровителей,