Русский Вольтер. Герцен: диссидент, писатель, утопист. Очерки жизни и мировоззрения - Владимир Владимирович Блохин

и борьбы с окружающей действительностью. Это очень хорошо подмечено Л.Я. Гинзбург. По ее мнению, «Герцену присуще было необычайно интенсивное переживание “личной жизни в истории” и восприятие этой жизни личности в истории именно в качестве структурного, эстетического объекта»[167].

Будучи человеком романтической эпохи, он не разделял искусство и жизнь на отдельные сферы, весьма характерные для реалистической эстетики[168]. Даже его переписка с невестой полностью укладывалась в каноны романтизма, воспринималась возлюбленными как поэма, адресованная потомкам[169].

Законы и императивы романтического сознания характерны для Герцена и Натальи Захарьиной. «В письмах Герцена к невесте воплощен герой, романтический характер, чрезвычайно похожий на лирического героя юношеских стихов Лермонтова, еще больше – на героя его юношеских драм. Похожий, в частности, характерным соотношением восторженности и разочарования (разочарование сменяет восторженность под давлением неумолимой действительности)»[170].

Присутствуют и демонические начала. «В своих письмах Герцен упорно творит романтический миф о себе как новом Люцифере, миф о Наталье и Александре… Демонизм молодого Герцена – как это ни странно – оптимистичен. Это демонизм не метафизический, но социально обусловленный и потому поправимый, подлежащий преодолению. Устраните причины социального зла – и вы устраните демонизм, вернете героя к гармонии. С определенного момента герценовский сюжет начинает развиваться иначе, чем лермонтовский. Демон не может соединиться с Тамарой, но новый Люцифер Герцена спасается, он оптимист, он уверен в неизбежности своего соединения со светлым началом»[171].

С темой демонизма у Герцена сопрягается сюжет нечистых страстей и грехопадения. «Герцен откровенно рассказывает невесте (“чистой деве”) не только историю своего вятского романа с Медведевой, но рассказывает и о гораздо более мимолетных связях»[172].

Конечно, жить искусством – великая страсть и сильнейший мотив деятельности. Вместе с тем в этом сопряжении искусства и жизни рождаются конфликт и драма. Индивидуализм Герцена с его бесконечной верой в собственный титанизм и сотворение истории обернулся нарастающими сложностями в семье, ведь жизнь невозможно, а скорее недопустимо строить по законам искусства.

В Дневнике от 22 апреля 1843 года Герцен признается: «Ужасно проведенный вечер и ночь. Ее грусть принимает вид безвыходного отчаяния. Бывало, за слезами следовали светлые слова. Я не знаю, что мне делать. Ни моя любовь, ни молитва к ней – ничего не помогает. Я гибну, нравственно униженный, флетрированный. Каплю елея на раны, каплю воды на алканье… изнемогаю. Я, шутя, бессознательно, буйствуя, развязал руки низкой натуре своей, разбил здание всей жизни, я не умел сохранить, потому что слишком много дано было»[173]. 30 мая Герцен осуждает жену, что та держится старых принципов брака, не понимая новых веяний эмансипированной жизни. «Между свободным счастьем человека и его осуществлением везде путы и препятствия прежнего религиозного воззрения. В будущую эпоху нет брака, жена освободится от рабства, да и что за слово “жена”? Женщина до того унижена, что, как животное, называется именем хозяина. Свободное отношение полов, публичное воспитание и организация собственности. Нравственность, совесть, а не полиция, общественное мнение определят подробности сношений. Глубоко грустные стоны издаются и теперь еще по временам из болезненной души Н<аташи>. Ей судьба привила дар страданий… причина все одна; мы не можем свободно и широко взглянуть на отношения людей между собою, христианские призраки мешают. Они были необходимы в свое время – теперь их не нужно. Христианский брак был нужен для того, чтоб приучить людей в жене уважать женщину, – ревнивая любовь средних веков, идеализация девицы окружили женщину светлым кругом, и он останется и будет тем светлее, чем далее разовьется нравственность»[174].

Постоянные измены, представления Герцена о необходимости свободных отношений между супругами ранили Наташу.

И об этом красноречиво свидетельствуют мемуары Татьяны Астраковой, двоюродной сестры Наташи. Любящая женщина Наталья Александровна Герцена не могла (да это для нормального человека невозможно!) воспринимать измены мужа «эстетически». Эгоизм мужа-романтика болью отдавался в сердце. «Наташа страшно страдала за эгоизм и промахи своего мужа, но ее вина была разве в том, что она никому не жаловалась на Александра, никому не выдавала его, напротив, при случае старалась извинять его разными доводами, и в этом, по-моему, она поступала честно, тем более что она и других, даже оскорбляющих ее, старалась извинить и не бросала в них камня…»[175]

Татьяна Астракова, искренне любя Наташу, очень категорически и бескомпромиссно оценивала Герцена. «С Александром мы были хороши, но дружбы между нами не было и не могло быть, по той причине… как я уже говорила, он любил лесть, поклонение, а я не могла воздержаться, чтобы не ловить его на каждом слове и деле, – я часто указывала ему разлад его пера с его действительной жизнью»[176] (курсив мой. – В.Б.).

Особенно показателен был случай со смертью дочери Лизы. Наталья Герцен была разбита. «В церкви стояла у гроба и не отрывала глаз от ребенка, простилась с ней, расцеловала ее всю, перекрестила и отвернулась. Когда вынесли гроб, она просила Александра взять его с собою в карету, что, конечно, он и исполнил. В карете они были только вдвоем и держали Лизу на руках. Ее похоронили в Девичьем монастыре, возле Вани (родившегося в Москве в 1842 году и жившего всего 48 часов)… Возвратясь из монастыря и напившись чаю, все поспешили разъехаться. Наташа просила Александра тоже поехать куда-нибудь и мне предложила ехать с ним вместе, чтобы вздохнуть свежим воздухом, как выразилась она, и что ей хочется остаться одной с остальными детьми. Мы исполнили ее желание и поехали в санях Редкина[177], который уселся с кучером, и решили ехать к Коршам, где тогда жила сестра Корша[178], Крылова[179]. Редкин, как известный волокита и влюбчивый человек, тотчас заговорил с Герценом о красоте Крыловой и о том, как бы он был счастлив, если бы ему удалось завладеть этой женщиной; я сидела закутавшись и старалась не обращать внимания на болтовню Редкина, но меня бесило то, что Александр вторил ему и говорил разные глупости. Я не могла понять, как он мог слушать и говорить о каком бы то ни было вздоре с Редкиным, когда только что похоронил, по-видимому, любимого им ребенка и оставил жену в полном отчаянии и глубоком горе (курсив мой. – В.Б.), хотя она и старалась скрывать это, но он не мог же не знать ее и не сочувствовать ей. Вот какой был увлекательный человек Александр! – Часа через три мы возвращались к Наташе, – она вышла к нам навстречу, пожала обоим руки своими холодными руками и