Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945 - Вера Павловна Фролова

Внезапно «пахан» спросил:

– Я видел, ты вчера и позавчера что-то писала в тетради. Если не секрет – что?

– Секрет, – ответила я, неприятно удивленная его наблюдательностью и бесцеремонностью. Ведь мне казалось, что этот самоуверенный, властный парень даже ни разу не взглянул в нашу сторону. Кто он, в конце концов? Может быть, состоящий на службе у гестапо ловкий осведомитель?

– И все-таки поделись со мной о том, что ты пишешь? – настойчиво сказал «пахан». – Просто… просто я прошу это для твоего же блага.

– Ну, если ты так настаиваешь – я веду дневник. Записываю свои впечатления от встреч с людьми, некоторые мысли. Словом, ничего интересного.

– Ах, вот оно что… Любопытно. Ведь я тоже когда-то увлекался дневниковыми записями. Но это дело интимное, я понимаю, что тебе мое любопытство малоприятно… Знаешь что? – Он серьезно смотрел на меня. – Хочу тебе дать совет – меньше делись здесь с людьми, тем более с незнакомыми. Там, возле тебя, какие-то девчонки появились, поляки, чехи… Меньше делись с ними. А то тут всякое бывает… Сболтнет некто что-то по простоте душевной, и смотришь – этого «некто» уже увела полиция.

В свою очередь, «пахан» немного «приоткрылся». До войны успел окончить институт иностранных языков – освоил английский. А немецкий знал с детства. Он – наполовину немец, его мать – немка, она и обучала его, заставляла дома разговаривать по-немецки. Между прочим, об этом – об его причастности к арийской расе, здесь, в Германии, не знает никто, для всех он – обыкновенный «восточник».

Мы проболтали с ним часа полтора. Кстати, Валентин сказал, что иногда сюда является жандармерия, чтобы отобрать несколько человек для различных городских работ. Если у меня есть желание – он может оказать мне «протекцию». Там, на воле, можно чем-нибудь разжиться, естественно не забывая об осторожности. Я сказала, что желание и на работу, и на «разжиться» у меня имеется.

Ну а теперь продолжу свое повествование.

…Когда наша тракторно-конная «кавалькада» приблизилась к Грозз-Кребсу, дорога уже сплошь оказалась забита многочисленными беженцами, а также повозками, фурами, бричками, доверху груженными разным домашним скарбом. Безлошадные, поднатужась, толкали перед собою двухколесные ручные тележки. На некоторых из них виднелись среди коробов и узлов сколоченные наспех дощатые ящики, откуда доносилось глухое, возмущенное кудахтанье. Над ящиками кружились в сизом, морозном воздухе невесомые пушинки, что вылетали из многочисленных щелей. Там, в тесноте и давке, бились за жизненное пространство прихваченные хозяевами в путь пернатые беженцы.

На многих повозках безучастно восседали с накинутыми на согбенные плечи пледами, платками и одеялами молчаливые, нахохленные старики и старухи. Молодые женщины с растерянными и ожесточенными лицами несли на руках похожих на бесформенные кульки грудных младенцев. Ребятишки постарше, уцепившись ручонками за материнские юбки, похныкивая, семенили рядом. Позади некоторых фур вышагивали грустные, с побеленными инеем мордами коровы. Ошалелые от непривычного зрелища собаки, повизгивая и огрызаясь, лавировали с поджатыми хвостами между колесами и копытами.

Среди двигающейся мимо толпы в скудном предутреннем свете мелькнули несколько знакомых лиц из Литтчено, Брондау, Почкау, «Петерсхофа» – «восточников» и немцев-батраков, но, сколько я ни вглядывалась, ни Веры, ни Люси среди них не увидела.

Улучив момент, Шмидт со своим трактором и прицепами, а за ним и Гельб с Леонидом на повозках вклинились в кричащую, лающую, кудахтающую и мычащую гущу, – и началось наше вынужденное подневольное путешествие по городам и весям Пруссии.

Тогда, в первые минуты, во мне все еще продолжала теплиться слабая, но упрямая надежда. Не может быть, – твердила я себе, – не может быть, чтобы не пришло избавление от этого насильственного угона. Сейчас мы будем проезжать мимо дома Клееманна. Галя как-то сказала мне, что ее хозяева вроде бы колеблются – трогаться ли им с обжитого места в неизвестный, несомненно, полный лишений путь, или остаться здесь, и что бетонированный погреб в их дворе уже давно переоборудован в прочный бункер, в котором можно будет пересидеть хоть с десяток фронтов. Я знаю – и Клееманн, и его фрау вроде бы всегда неплохо относились ко мне. Неужели они откажут мне теперь? Неужели для нас двоих не найдется там местечка? Я уверена, что на первых порах в нынешней толчее Шмидт не хватится нас, а потом, когда пройдет время, уже будет поздно… Не решится же он возвращаться назад со своим громоздким трактором, и всеми повозками, и прицепами…

Во дворе дома Клееманна царила предотъездовая суматоха. Стояли наготове две груженые конные повозки. Возбужденные лошади, коротко всхрапывая, мотали головами, дергали нетерпеливо поводья, нервно переступали, цокая подковами по бетонному покрытию, мощными косматыми ногами. В сумеречном свете я увидела стоявших в ожидании возле крыльца одетых по-дорожному – в пальто и в платках – Галю и новую служанку – польку Ядвигу. Галя держала в руках какой-то продолговатый сверток.

– Галя! – с упавшим сердцем окликнула я ее. Бросив сверток на крыльцо, Галя ринулась ко мне. Плача, мы обнялись.

– Что же происходит, Галька? Оказывается, и вы тоже… А я надеялась… Ты знаешь, Сима с Нинкой остались, правда, временно. Мы тоже хотели, но чертов Шмидт… Что делать, Галя? Спрятаться бы куда…

– Это невозможно… Клееманн сказал, что следом непременно пойдет федьджандармерия. Всех, кто скрывается, будут без разбора стрелять или вешать… Я так боюсь за Люську, как бы она не сбежала куда. – Галя громко всхлипнула. – Так все неожиданно произошло… Сейчас хозяева проверяют дом, через несколько минут мы тоже трогаемся.

Больше я уже ни о чем не думала, ни на что не надеялась – просто отрешенно, машинально шагала среди толпы без мыслей, без каких-либо желаний, даже без грусти.

Дорога по-прежнему была сплошь забита людьми и повозками. Время от времени в общий поток вливались новые беженцы из ближайших деревень и хуторов. Вся эта взбудораженная, нервная, снявшаяся с веками обжитых мест людская громада устремилась на запад. На Запад, – черт бы их побрал! – к цивилизованным, родственным по духу англо-американцам – подальше от «красных варваров» – русских.

Несколько раз вдоль колонны передавался по цепочке чей-то категоричный приказ: «Освободить дорогу! Очистить путь! Шнеллер!» Тогда повозки, телеги, коляски спешно сворачивали к обочине, люди, теснясь, расступались, движение временно приостанавливалось, а вдоль магистрали либо мчались навстречу потоку – на Восток, обдавая всех дымом и смрадом, пятнистые, черно-зеленые военные грузовики, набитые молоденькими, испуганными солдатами – по-видимому, новобранцами, либо тащилась в обратном направлении – на Запад – покалеченная техника.

И вот, уже ближе к вечеру, чудо все-таки произошло. Судьба расщедрилась, подарила мне нечаянную – скорей всего, последнюю радость. Снова раздался