Гёте. Жизнь как произведение искусства - Рюдигер Сафрански

если говорить словами Гёте, повышаются за счет большей темноты: так синий становится фиолетовым, а желтый – оранжевым; в красном эти повышения фиолетового и оранжевого соединяются. Таким образом, мы имеем полярность основных цветов – желтого и синего, затем их повышение в сторону красного и их смешение в направлении зеленого. Так, через полярность и повышение, замыкается цветовой круг: слева находится синий, справа – желтый, наверху – красный, внизу – зеленый, а между ними – переходные цвета: желто-зеленый, коричневый, светло-красный и так далее. Таким образом, мы всегда имеем дело с затемнением или осветлением основных цветов, а также с наложением и смешением. При всем при том главный принцип остается неизменным: свет – это прафеномен, его нельзя разложить на элементы или свести к чему-то еще. Но что есть свет сам по себе, в чем заключается его сущность или его субстанция? – этот вопрос Гёте не интересует. Почему? Потому что он, вполне в духе современной науки, исследует не сущность объекта, а его воздействие. Опять возникает вопрос: почему? Потому что о сущности чего бы то ни было мы в принципе ничего не можем знать, а узнаем о том или ином феномене только постольку, поскольку он воздействует на окружающий мир и в конечном итоге на нас. Место этого воздействия есть совокупность наших чувственных и умственных впечатлений, причем не только у каждого индивида в отдельности, но в обмене и сопоставлении различных точек зрения и разного опыта. Отдельный человек – это организм, способный воспринять встречающуюся ему природу, но человечество в целом – это гигантский организм, который, по крайней мере в тенденции, способен понять эту природу, причем как свою собственную, так и окружающую его. В одном из писем к Шиллеру Гёте писал, что природа ловко прячется, не позволяя людям объединить свои познавательные усилия. Если бы это было возможно, если бы человечество действительно могло стать единым субъектом познания, то спали бы все покровы, и природа была бы для нас как открытая книга, каковой она в реальности не является. Но даже не имея возможности охватить и понять весь текст, мы все-таки умеем читать. Читать книгу природы – значит скрупулезно регистрировать ее воздействие на нас, совершенствовать собственное восприятие и способность к суждению, сопоставлять различные воздействия друг с другом и так далее. Наша реальность в целом состоит из этих самых воздействий. Выйти за их границы мы не в состоянии – Гёте подчеркивает эту мысль уже в предисловии к своему «Учению о цвете»: «Ибо, собственно, все наши попытки выразить сущность какого-нибудь предмета остаются тщетными. Воздействия – вот что мы обнаруживаем, и полная история этих воздействий охватила бы, несомненно, сущность каждой вещи»[1388].

Поэтому Гёте в его учении о цвете интересует не так называемая сущность света, а его воздействия в столкновении с препятствующими, преломляющими, затемняющими элементами. Из этого столкновения и возникают цвета. Таким образом, тема этого труда – не сущность света, а его воздействия, или, как он опять-таки подчеркивает в предисловии, «деяния света, деяния и претерпевания»[1389]. Уходя от вопроса о сущности и ограничиваясь изучением воздействий, Гёте, с одной стороны, отказывается от метафизической спекуляции:

Вот зрелище! Но горе мне:

Лишь зрелище! <…>

Мне дух земли родней, желанней[1390].

Это слова Фауста из его первого монолога, где он прощается с неоплатоническим миром идей. «Дух земли», к которому он взывает, впоследствии оказывается слишком могущественным, но, несмотря на это, Фауст на верном пути – это путь земных, зримых воздействий, и себя самого он тоже освобождает для новых свершений. Вопрос о том, почему ему понадобилась помощь Мефистофеля, мы рассмотрим позднее.

С одной стороны, ограничиваясь миром воздействий или феноменов, Гёте отвергает умозрительную метафизику. Однако одновременно с этим он отвергает и соблазн выйти за пределы наглядности. Не позволяя реальности раствориться в метафизике, он противостоит и ее исчезновению в математической абстракции. Первый протест направлен против почтенной платоновской традиции, второй – против вдохновленного Ньютоном духа современного естествознания, теряющегося в не наглядных абстракциях. Насколько мощным может быть обратное влияние этой не наглядности, в которую устремятся интеллектуальные течения модерна, на наглядную реальность, Гёте в свое время не мог даже догадываться. Однако то, что действия человека, совершаемые внутри не наглядного или исходя из него, могут быть неустойчивыми, непредсказуемыми и жестокими, что они приводят к утрате ориентиров и в результате к нравственному упадку, он очень хорошо осознавал. Он предугадывал этот прометеевский стыд за созданное и содеянное, стыд человечества за то, что оно не может вообразить последствия собственных действий.

Изначально Гёте вовсе не собирался спорить с Ньютоном. К протесту против его учения его подтолкнуло одно знаковое происшествие, которое он описывает в «Исторической части» своего учения о цвете. Произошло оно в 1790 году. Один ученый, а именно надворный советник Кристиан Вильгельм Бюттнер, одолжил Гёте призмы. Гёте так и не воспользовался присланными ему приборами, но вот подошло время возвращать их владельцу, и в последний момент он все же распаковал одну из призм и посмотрел сквозь нее на белую стену свой комнаты. И в этот момент его осенило! Рассказ об этом происшествии напоминает историю обращения Августина в христианство, когда тот последовал призыву: «Бери и читай!» В одном случае – чтение Библии, в другом – взгляд сквозь призму: «Я ожидал увидеть, помня Ньютонову теорию, что вся белая стена окрашена по различным ступеням, и свет, возвращающийся от нее в глаз, расщеплен на столько же видов окрашенного света. Каково же было мое удивление, когда рассматриваемая сквозь призму белая стена оставалась, как и прежде, белой, и лишь там, где она граничила с чем-либо темным, показывался более или менее определенный цвет. <…> Мне не пришлось долго раздумывать, чтобы признать, что для возникновения цвета необходима граница, и, словно руководимый инстинктом, я сразу высказал вслух, что Ньютоново учение ложно»[1391].

Впоследствии ничто не могло заставить Гёте отречься от результатов этого спонтанного эксперимента. В «Полемической части» учения о цвете он с ехидством замечает, что еще никому не удавалось снова получить белый, соединив цветные лучи или смешав цветные частицы. Когда же Ньютон попытался сделать что-то подобное, то у него вышло «нечто мышиного, пепельного или гранитно-серого цвета, напоминающее строительный раствор, пыль или дорожную грязь». Остается только пожелать, продолжает Гёте, «чтобы все сторонники Ньютона носили нательное белье подобного цвета, и тогда по этому признаку их можно будет отличить от других, разумных людей»[1392].