Умеренный полюс модернизма. Комплекс Орфея и translatio studii в творчестве В. Ходасевича и О. Мандельштама - Эдуард Вайсбанд

армянкой по отцу, но Форш иронизировала над «романтичностью» ситуации, придавая ей характерный кавказский ореол и меняя традиционные гендерные роли в «умыкании». Сам же Ходасевич моделировал эту ситуацию на основе символистско-гностических представлений. См. его письмо от 3 февраля 1922 года из Москвы в Петроград Анне Чулковой: «„Офелия гибла и пела“ <Первая строка стихотворения А. Фета из цикла „К Офелии“. – Э. В.> – кто не гибнет, тот не поет. Прямо скажу: я пою и гибну. И ты, и никто уже не вернет меня. Я зову с собой – погибать. Бедную девочку Берберову я не погублю, потому что мне жаль ее. Я только обещал ей показать дорожку, на которой гибнут. Но, доведя до дорожки, дам ей бутерброд на обратный путь, а по дорожке дальше пойду один. Она-то просится на дорожку, этого им всем хочется, человечкам. А потом не выдерживают. И еще я ей сказал: „Ты не для орла, ты – для павлина“. Все вы, деточки, для павлинов. Ну, конечно, и я не орел, а все-таки что-то вроде: когти кривые» <курсив Ходасевича> [Ходасевич 1996–1997, 4: 441]. Вполне вероятно, что Ходасевич делился таким видением их отношений и с самой Берберовой. В письме он выступает поэтом-пневматиком, ведущим за собой «человечка»-психика. Творчески-гностическая «дорожка» из его письма обретает очевидные орфические коннотации в ее стихотворении его памяти.

338

Семантика легкости/облегчения присутствует и в описании похорон Ходасевича в качестве контраста описаниям его мучительной предсмертной болезни: «Его легко и быстро опустили в яму, священник прочел что-то и первый бросил землю. Оле <Марголиной> подали лопаточку с песком, потом мне. Я почувствовала странное облегчение» [Берберова 1996: 422].

339

Кроме того, в мандельштамовском стихотворении «Я в хоровод теней, топтавших нежный круг…» эпитет «легкий» «растворяет» физическую плоть, превращая ее в аналог «духовного тела»: «Сначала думал я, что имя – серафим, / И тела легкого дичился, / Немного дней прошло, и я смешался с ним / И в милой тени растворился» [Мандельштам 2009–2011, 1: 118]. Сходная ассоциация «легкого» тела и загробной «тени» присутствует и в стихотворении Берберовой.

340

В этом отношении характерны взаимные обвинения модернистов в «неправдивости» воспоминаний коллег. См., например, отклик Ходасевича в письме к Берберовой от 21 мая 1938 года на воспоминания Белого: «…читаю по странице в час – сил моих нет, какое вранье ужасное, горестное» [Ходасевич 1988: 321]. Жанровая и прагматическая гибридность литературных воспоминаний как особого варианта «человеческого документа» позднего модернизма должна, по-видимому, приниматься во внимание исследователями и не рассматриваться исключительно в категориях исторической «правды» и «лжи» или «ошибок памяти». «Ложь» и «ошибки» могли быть выражением фикционального модуса этих «воспоминаний».

341

См. примечание на с. 505.