Читаем вместе с Толстым. Пушкин. Платон. Гоголь. Тютчев. Ла-Боэти. Монтень. Владимир Соловьев. Достоевский - Виталий Борисович Ремизов

Мог ли Толстой, проповедовавший служение ближнему как исполнение воли Бога («Хозяина»), согласиться с Монтенем? Мог ли не страдать, думая о том, как отнесутся к этому жена и дети? Способен ли был отстраниться от имущественных проблем? Получать удовольствие от одиночества, зная, что где-то страдают его близкие?

Монтеня не мучили эти проблемы, потому что, как он признавался, ему «легко» давалось «соблюдение правил уединенной жизни». Он относил себя к натурам, «чувства которых ленивы и вялы, а воля и страсти не отличаются большой пылкостью». Он не исключал жизненного комфорта и не видел смысла в отказе от разумных благ, посылаемых «случайными и не зависящими» от него «удобствами».

Естественно, что Толстому, стремившемуся «жить в крестьянской избе и заниматься крестьянской работой», подобного рода послабления («удобства») Монтеня были чужды.

Зато другая мысль французского мыслителя пришлась по сердцу. Она была созвучна его настроению последних лет жизни и с каждым днем все чаще напоминала о себе.

Он очеркнул содержащий эту мысль фрагмент и подчеркнул в нем первое предложение. Речь шла о поиске «уголка» для уединения и о том, каким оно должно быть:

«Нужно приберечь для себя какой-нибудь уголок, который был бы целиком наш, всегда к нашим услугам, где мы располагали бы полной свободой, где было бы главное наше прибежище, где мы могли бы уединяться. Здесь и подобает нам вести внутренние беседы с собой и притом настолько доверительные, что к ним не должны иметь доступа ни наши приятели, ни посторонние; здесь надлежит нам размышлять и радоваться, забывая о том, что у нас есть жена, дети, имущество, хозяйство, слуги, дабы, если случится, что мы потеряем их, для нас не было бы чем-то необычным обходиться без всего этого. Мы обладаем душой, способной общаться с собой; она в состоянии составить себе компанию; у нее есть на что нападать и от чего защищаться, что получать и чем дарить. Нам нечего опасаться, что в этом уединении мы будем коснеть в томительной праздности; in solis sis tibi turba locis[219]» (1876, 1, 359 / Кн. 1, 218)

«Приберечь для себя какой-нибудь уголок». Желание отыскать такой уголок мучило Толстого на протяжении всего позднего периода жизни, но особенно остро необходимость в этом сказалась незадолго до ухода из Ясной Поляны. Грустно сознавать, что не нашлось человека, который мог бы решить эту проблему. Отсюда — уход из Ясной Поляны оказался путешествием в никуда. Толстой с Маковицким и дочерью Сашей оказались на распутье дорог. Сестра-монахиня Маша нашла ему комнату недалеко от шамординской обители, но и здесь не сложилось…

Покидая тайно родовое имение, он предчувствовал такой поворот событий, но главную трудность видел в другом — в совершении самого акта ухода. К нему он давно себя приготовил, но останавливала жалость к жене и близким — не хотел причинять им боль. Сдерживал и Хозяин заповедями «не убий» и «всепрощения».

В главе «Об уединении» Толстой нашел слова, которые в какой-то степени могли служить ему оправданием ухода из Ясной Поляны:

«Уединение, — писал Монтень, — как мне кажется, имеет разумные основания скорее для тех, кто успел уже отдать миру свои самые деятельные и цветущие годы <…> Мы пожили достаточно для других, проживем же для себя хотя бы остаток жизни. Сосредоточим на себе и на своем собственном благе все наши помыслы и намерения!» (1876, 1, 360 / Кн. 1, 220)

За этим признанием следовали слова о мучительности самого выбора, самого желания жить «в уединении и тиши». Толстой отчеркнул их, ибо все это давно жило в его душе и не раз становилось предметом глубоких раздумий:

«Ведь нелегкое дело — отступать, не теряя присутствия духа; всякое отступление достаточно хлопотливо само по себе, чтобы прибавлять к этому еще другие заботы. Когда Господь дает нам возможность подготовиться к нашему переселению, используем ее с толком; уложим пожитки; простимся заблаговременно с окружающими; отделаемся от стеснительных уз, которые связывают нас с внешним миром и отдаляют от самих себя. Нужно разорвать эти на редкость крепкие связи. Можно еще любить то или другое, но не связывая себя до конца с чем-либо, кроме себя самого» (1876, 1, 361 / Кн. 1, 220).

Отчеркнул Толстой и другой довод Монтеня в пользу уединения. Он прозвучал с некоторой иронией:

«Нам мало страха за свою жизнь, — писал он с иронией, — так давайте же трепетать еще за жизнь наших жен, детей, домочадцев! Нам мало хлопот с нашими собственными делами, так давайте же мучиться и ломать себе голову из-за дел наших друзей и соседей!» (1876, 1, 360 / Кн. 1, 220).

Известно, что отношение Толстого к смерти отличалось суровой сдержанностью, а вот сострадание к человеку, оказавшемуся в беде и горе, для него являло пример христианского проявления чувств, и он страдал не только за друзей и соседей, но и за тех, кто писал ему грустные, пронизанные горечью письма, кто нищенствовал и голодал, нуждался в его нравственной поддержке.

В главе «Об уединении» одни пометки, сделанные Толстым, указывали на близость взглядов двух мыслителей, другие — на расхождение.

Толстому, познавшему все искусы славы, видимо, пришлось по душе суждение Монтенем о тех людях, которые согласились

«с превеликой охотой отдать свое здоровье, покой или самую жизнь в обмен на известность и славу — самые бесполезные, ненужные и фальшивые из всех монет, находящихся у нас в обращении» (Толстой отчеркнул и подчеркнул это заключение; 1876, 1, 360 / Кн. 1, 220).

Хотя некоторые современники, в том числе жена, упрекали Толстого в славолюбии, сам писатель, сознавая свою всемирную известность, не придавал ей особого значения и уж тем более не гордился этим. Он стремился жить как можно скромнее. Ему хотелось не шумихи вокруг него, а тишины. Он потому и отказался от празднования своего 80-летнего юбилея. Ему пришлась по душе критика Монтенем стремлений Плиния Младшего и Цицерона уйти «от людей», их желание освободиться «от общественных дел» ради того, чтобы обеспечить «себе своими творениями вечную жизнь». Отчеркивая соответствующие этой теме 2 фрагмента текста, Толстой подчеркнул в первом из них третье предложение, которое, безусловно, могло бы стать афоризмом:

«Что до славы, предлагаемой нам Цицероном и Плинием в качестве нашей цели, то я очень далек от подобных стремлений. Честолюбие несовместимо с уединением. Слава и покой