Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

следующий день заставил дрожащие пальцы перепечатать те четырнадцать страниц и продолжать.

Работа продвигалась тяжело. Я пытался придерживаться стиля и атмосферы первых историй. Пришлось воскресить все атрибуты психоистории, ссылаться на события пятисотлетней давности. Пришлось делать меньше действия и больше диалогов (критики часто жалуются на это в моих романах, ну да и черт с ними), представлять рациональные точки зрения и описывать разные миры и общества.

А главное, я с тревогой осознал, что первые романы писал человек, знакомый только с технологиями 1940-х. Например, в тексте не было компьютеров, хотя я и предположил существование очень развитой математики. Теперь я не пытался это объяснить.

Просто вставил в следующий роман продвинутые компьютеры и понадеялся, что никто не заметит непоследовательности. Как ни странно, никто и не заметил.

Еще в первых романах «Основания» не было «Роботов» – и я не стал их вводить.

Понимаете ли, в 1940-х я писал две отдельных серии: «Основание» и роботы. Я намеренно их развел: действие первой происходит в далеком будущем без роботов, а второй – в ближайшем будущем с роботами. Мне хотелось, чтобы серии оставались как можно дальше друг от друга, чтобы, если мне (или читателю) надоест одна, я мог бы продолжить вторую без особых пересечений. И мне действительно надоело «Основание», и после 1950-го я его не писал, но продолжил писать рассказы о роботах (и даже два романа).

При работе над новым романом в 1981 году чувствовалось, что отсутствие роботов – аномалия, но уже не получилось бы ввести их внезапно и без предупреждения. Компьютеры – можно; это мелочь, мелькающая на заднем плане. Но роботы обязаны стать важными персонажами, поэтому мне пришлось оставить их за бортом. И все-таки для меня проблема оставалась, и я знал, что рано или поздно решать ее придется.

Новый роман я назвал «Громоотвод» («Lightning Rod»), как мне казалось, по уважительным причинам, но в Doubleday мгновенно наложили вето. У романа из цикла «Основание» в названии должно быть слово «Основание», чтобы читатели сразу поняли, чего им ждать. В этом случае издатели оказались правы, и я наконец остановился на варианте «Край Основания» («Foundation’s Edge»).

На роман ушло девять месяцев, и это время было трудным не только для меня, но и для Джанет, потому что мои переживания по поводу качества романа отражались и на моем настроении. Когда мне казалось, что роман не удается, я хранил мрачное молчание, и Джанет призналась, что тоскует по временам, когда я писал только нон-фикшн, не жаловался на литературные проблемы и мое настроение оставалось солнечным.

Еще одна причина моей мрачности, что во время работы над романом не получалось браться за большие проекты в сфере нон-фикшна, разве что обновлять «Биографическую энциклопедию». Да, за эти девять месяцев я выступил соредактором почти двух десятков антологий, писал небольшие статьи об истории науки для Walker и не сбавлял поток коротких текстов, но я скучал по большим проектам.

Наконец я закончил роман 25 марта 1982 года, тут же его сдал, получил вторую половину аванса на месте, а первый экземпляр «Края Основания» – в сентябре.

В Doubleday сообщали о множестве предварительных заказов, но я это слушал спокойно и без эмоций. За большими предзаказами вполне еще могли последовать большие возвраты, из-за чего реальные продажи окажутся маленькими.

Я ошибся.

Больше тридцати лет поколение за поколением любителей фантастики читали романы «Основания» и требовали добавки. Теперь все читатели, накопившиеся за тридцать лет, набросились на книгу сразу же, как только она появилась на свет.

В результате уже через неделю после публикации «Край Основания» попал на двенадцатую строчку списка бестселлеров The New York Times, и, честно признаться, я не верил своим глазам. Я публиковался вот уже сорок три года, «Край Основания» стал моей 262-й книгой. Все это время я избегал даже намека на статус бестселлера и теперь не знал, что с ним делать.

В первое воскресенье декабря книга взобралась на третью строчку, а всего продержалась в списке двадцать пять недель. Я надеялся на большее, чтобы говорить просто «полгода», но и двадцать пять недель – это ровно на двадцать пять недель больше, чем я мечтал даже в самых диких припадках мании величия, поэтому с моей стороны глупо жаловаться. (И добавлю, что доход, за который я опасался из-за возвращения к фантастике, быстро удвоился.)

Кстати говоря, когда Хью показал мне макет обложки, я расхохотался, потому что на ней «Край Основания» провозглашался четвертой книгой трилогии. Когда Хью спросил, почему я смеюсь, я напомнил, что «трилогия» – это «три книги», а значит, четвертая – это противоречие.

Хью сконфузился и пообещал все исправить.

– Нет-нет, Хью, – сказал я. – Оставь. Пойдут разговоры, а это хорошо для рекламы.

Но такая реклама в Doubleday была не нужна. Книга стала четвертой в «саге «Основание»». Но оригинал с ошибкой остался висеть у меня в гостиной на всеобщее обозрение.

Конечно, к радости из-за бестселлера примешивалась и ложка дегтя. Мое имя в списке бестселлеров по версии Times отравило мой мозг токсином тревожности – я понял, что обречен. Теперь в Doubleday мне больше не дадут забросить романы, и они не дали.

141. Из прошлого

С началом 1980-х и моего шестого десятка я столкнулся с тем, что знакомо любому перед концом среднестатистического срока жизни. Начинают умирать старшие современники, а порой и младшие.

Бернард Зитин, который был моим непосредственным начальником на NAES и с кем я, разумеется, не ладил, умер в 1979 году в шестьдесят лет.

Глория Зальцберц, приятная женщина на инвалидной коляске, которая уговорила меня пройти тест и втянула в «Менсу», умерла 25 января 1978 года в пятьдесят лет. Ее жизнь явно сократили осложнения из-за детского паралича.

Вдова Джона Кэмпбелла, Пег Кэмпбелл, приятная пышная женщина с выдающейся способностью терпеть его эксцентрику (прямо как Джанет терпит мою), умерла 16 августа 1979 года.

Эл Кэпп, едва не потащивший меня в суд из-за письма в The Boston Globe, умер 5 ноября 1979 года в семьдесят лет.

Чуть позже в 1979-м умер в возрасте семидесяти пяти лет Роберт Элдерфилд, который усложнял мне жизнь в аспирантуре, а потом взял на год работы по гранту.

Бернем Уокер, глава факультета биохимии в то время, когда я устроился в Школу медицины Бостонского университета, и мой хороший начальник (из редкой породы, с кем я всегда мог ужиться, потому что он никогда меня не трогал), умер 3 апреля 1980 года в семьдесят восемь лет. В последний раз я видел его