АдвокатЪ - Саша Фишер

надо подбить, а то скоро каши просить начнут, — продолжала свои наполовину причитания, наполовину нравоучения Пелагея.

— Ага, подобью, — кивнул я, задумавшись о том, не попросить ли добавки.

— Сам конечно, — горестно вздохнула Пелагея. — Кто ж вместо тебя-то…

Я пододвинул пустую миску к краю стола и встал. Похоже, жизнь моего Аркашки каждый встречный давно уже разложил по полочкам. Кто-то накормит, кто-то будет трясти мелочь, кто-то проигнорирует, кто-то пожалеет. Как мягкая клетка, выбраться из которой — та еще задачка, которую мне предстоит решить.

— Спасибо, Пелагея, — сказал я и улыбнулся. — Очень вкусно!

— Иди уже! — она махнула пухлой рукой, на круглых щеках проступил румянец. — Только Павлу под ноги не попадайся, а то у него к вечеру лицо такое, будто его черти драли.

Я вышел из кухни, а дальше ноги понесли меня уверенно — наискось через двор, к шаткой двери в самом дальнем углу. Туда, где находилась аркашкина комната. Так называемая комната. Но тело Аркашки направилось туда с готовностью и прытью, как рабочая лошадка в свое стойло.

Я прошел узким коридором с заметно вспученным полом, открыл чуть покосившуюся дверь и оказался в тесном закутке, где остатки аркашкиного сознания в голове испытали облегчение. Я оглядел обстановку. Справа узкая кровать, или скорее сундук с постеленным сверху жиденьким матрасом. Слева — кое-как сколоченный стол. Один угол обгоревший, словно его вытащили с какого-то пожарища. Облезший стул. Рядом со столом — простецкий жестяной рукомойник с пипкой, а под ним — мятый таз на табурете. Но главное у меня все-таки имелось. Несмотря на крохотность, это была отдельная комната. С дверью, рабочим столом и стулом. Я давно привык к другому, но для работы адвоката мне и этого было более, чем достаточно.

На столе — пачка листов рыхлой сероватой бумаги, чернильница-непроливайка с пером, стакан с огрызками карандашей и подсвечник-лепесток с огарком свечи. Рядом в бумажном конвертике — несколько спичек. Спички оказались вонючими «люциферчиками», зато горели. Огарок тоже годился. Света хватит на час, может, меньше. Значит, писать надо было коротко.

Я взял спичку, присел на стул и шеркнул ее о подошву своего сапога. Вышло неловко, но получилось неожиданно с первого раза. Головка задымилась, зашипела, плюнула вонючим дымом и искрами. Запахло чесноком и серой.

— А может вот из-за этого запаха их «люциферчиками» и прозвали, — усмехнулся я и поднес шипящий огонек к фитилю свечки.

Пламя запрыгало, по стенам метнулись тени. Но живое пламя словно добавило моему убежищу жизни.

— Ничего, Аркашка, мы с тобой разберемся со всем этим, — тихо проговорил я.

С минуту у меня ушло на то, чтобы найти для подсвечника такое место, чтобы света хватало, чтобы писать. Я выбрал из огрызков карандашей самый длинный.

Досаду, злость на несправедливость мира и прочие эмоции я задвинул в дальний угол. Какой в них смысл?

Ясно, что Аркашка, а теперь и я, находится в таком положении вовсе неслучайно. В том времени, откуда я прибыл, это называлось бы устроенной зависимостью.

А что еще надо? Сирота при деле. Как-то накормлен. Тощее одеяло хоть и с прорехами, но как-то не дает замерзнуть ночью. У комнаты есть дверь, которая дает иллюзию автономности. А теснота и общая убогость напоминают, чтобы знал свое место.

Чернильница с трещинкой, в конторе такие же стоят. Подсвечником по доброте душевной Пелагея поделилась, видел такие же на кухне. И «люциферчиков» отсыпала из кухонных запасов.

Вроде бы, всем обеспечен и должен быть за это благодарен. Но ничего своего нет.

Или только кажется, что ничего?

Самое время начать считать и записывать.

Я пододвинул к себе лист сероватой бумаги и взял из стакана огрызок карандаша. Мимоходом похвалив Аркашку за то, что держит весь этот арсенал заточенным.

На первом листе я крупно и аккуратно вывел:

Что мне дают?

Кто решает?

Откуда берут?

Потом подумал и добавил еще одну строчку.

Почему меня держат на голодном пайке?

Провел несколько линий, расчерчивая лист на таблицу. Слева написал: Ведерникова.

Ниже отдельным столбцом — «мои деньги».

Справа — «люди и кто за кем стоит».

Внизу оставил пустое место под еще одну строку.

Но после короткой паузы вывел «проверить срочно».

Мысли, дела и вопросы, сваленные до этого в голове кучей стали расставляться по полочкам и складываться в систему. В одну сторону — дело вдовы Ведерниковой. В другую — мое содержание и чужой расчет на нем. Сотрудники конторы и их интересы — третье. Когда все свалено в одну кучу, тобой управляют.

Когда куча разобрана, управлять становится труднее.

Пока что я знал слишком мало, чтобы ответить на все поставленные вопросы. Никаких бумаг, где прямо бы объяснялось мое положение, я в руках не держал. Никто не сел напротив и не объяснил, что вот это, мол, твое, а вот этим до срока распоряжаются другие люди за тебя. Но весь сегодняшний день, весь этот дом, все разговоры в конторе прошли так, словно вся моя жизнь была расписана до самой последней мелочи. И мое вмешательство в этот расчет никак не подразумевалось. Аркашке полагалось опускать глаза, униженно кивать, соглашаться и исполнять все, что приказывают.

Я записал в столбик имена.

Сергей Аполлонович.

Павел Ефимович.

Александр Сергеевич.

Пелагея.

Поставил напротив каждого вопросительный знак.

Задержал карандаш над бумагой.

Медленно вывел еще одно.

«Кто решает, сколько мне довольно?»

И отложил карандаш.

Мало. Пока это все только запах, интуиция.

Для настоящего дела требуется что-то солиднее, чем устное слово, тон разговора или хозяйская усмешка. Нужен сухой факт, бумага или цифра, за которую можно будет ухватиться и начать копать всерьез.

И в тот момент, когда я это обдумывал, до меня донеслись чьи-то приглушенные голоса.

Я стянул сапоги и вышел из комнаты тихо, будто просто собрался за свечой. В коридоре было темно, из главной части конторы тянуло копотью, бумагой и прогорклым маслом. У двери в счётную оставили узкую щель, и через неё на пол ложилась полоска света.

Я замер в тени у косяка.

Внутри Сергей Аполлонович был не один. Голос второго был незнакомый, за сегодня я его не слышал. В памяти Аркашки тоже не ворохнулось узнавания.

— … я ведь не о невозможном прошу, — вежливо, почти подобострастно говорил гость. — Упаси Боже, чтобы контора вовсе от дела отказалась. Это было бы уж слишком заметно. Но и раздувать его сверх меры, сами понимаете, к чему?

Сергей Аполлонович промолчал.

А гость продолжил мягко, доверительно с придыханием:

— Вдова пусть увидит старание. Бумаги подать можно. Порядок соблюсти тоже. Но без лишнего